Читаем Наследство полностью

Ночью отец Иван перешел бывшую границу Союза, едва не нарвавшись на еще не снятый сторожевой пост. Он шел всю ночь, не останавливаясь, параллельно железной дороге, лесом, напролом, огибая спящие хутора и селенья, и надеялся, что отмахал к восходу солнца километров тридцать. Он продолжал идти все утро и лишь около одиннадцати сделал маленький привал, выйдя к реке. Мост охранялся. Отец Иван прошел по берегу, разделся, связал вещи в узелок, переплыл на другую сторону и снова поспешно углубился в лес. Никакой погони не было слышно, и навстречу не попадалось ни единой души. Только время от времени за перелеском проносились поезда, однажды он услышал детские голоса, доносившиеся из домика смотрителя, а еще однажды с опушки леса увидел пароконную упряжку. После полудня пришлось сделать еще крюк и пересечь железнодорожную линию, чтобы обойти мелькнувшую в конце просеки деревню. С утра было солнечно, теперь сделалось свежо и пасмурно, но отец Иван все равно шел совершенно мокрый от пота, задыхаясь и ловя лесной воздух, который совсем не остужал легких и сердца, Несколько раз он присаживался немного просохнуть, затем вскакивал и снова бежал вперед. Ему хотелось прилечь, осмотреться, вдохнуть запах родной земли, приласкать какую-нибудь травинку, сказать: «Ну вот я и дома». Он спрашивал себя также: не лучше ли ему сейчас вы спаться где-нибудь в густом кустарнике, с тем чтобы идти свободней ночью, но тут же решил двигаться дальше, помня наказы уходить, не мешкая, от запретной зоны и боясь, что если он приляжет, то не сможет уже подняться и на него, спящего, наткнутся люди. Он не мог заставить себя остановиться. Он по-прежнему не чувствовал особого страха, а скоро и вообще утратил способность ощущать что-либо, шагая в дымчатом туманном лесу, как лунатик, машинально уклоняясь от веток и сучьев, обходя болотца, перепрыгивая через поваленные стволы деревьев или канавы. Опять проглянуло солнце, стоявшее теперь совсем низко над лесом. Отец Иван изнемог, не выдержал, прошел проселочной дорогой вдоль полотна, и почти сразу же его догнала полуторка, шума которой он не расслышал, потому что задремал на ходу, и очнулся лишь когда шофер, молодой парень, притормозив, крикнул ему: «Эй, отец, в Молодечно, что ли, плетешься? Садись, подвезу!» Усилием воли отец Иван убедил себя, что шофер, назвавший его «отцом», не имел в виду священнического сана. Сообразив, что отказ удивил бы шофера более всего, отец Иван прошептал про себя: «Господи, помилуй», — и забрался в душную теплую кабину. Шофер оказался доброжелательно словоохотлив и с ходу начал рассказывать о себе, братьях, о своих и братьевых возлюбленных, которых они возили в этот лес якобы за грибами, показывал ему разные памятные полянки, опушки, приметные столбики, где он… На все вопросы к отцу Ивану, опережая его, отвечал сам и поинтересовался насчет чего-то такого, про что ответить заведомо было бы трудно, тогда когда отец Иван, укачавшись, уже засыпал. Бормотнув в полусне что-то неразборчивое, отец Иван уснул по-настоящему и проснулся темным вечером перед вокзалом на станции Молодечно.

Вокзал был до отказа забит людьми, которые кричали, бранились, метались в разных направлениях, толкали друг друга чемоданами и узлами, спали тяжелым сном, обняв детей, или тревожно бодрствовали, сидя на вещах, усталые, с воспаленными глазами. Войдя сюда и в первые мгновения задохнувшись от гвалта и густого вокзального запаха, отец Иван затем отчего-то успокоился. Несмотря на крики, ругань и толчею, эти люди, каких он давно не видел, внушали ему доверие и нравились. Пробившись к расписанию, отец Иван долго изучал его, с благоговейным трепетом произнося забытые названия городов и вдруг, ощущая — впервые в жизни — всю полноту свободы выбора. Потом ощущение свободы пропало: он понял, что лучше всего ему ехать в Ленинград, там должен же был остаться хоть кто-нибудь из знакомых, а может быть, и бывшая его попадья с сыновьями.

* * *

Отец Иван попал в Ленинград на вторые сутки, ранним утром, и ехал через весь город на Васильевский остров, туда, где жил прежде, в переполненном трамвае, прижатый к двум молодцам, судя по разговору — сотрудникам какого-то физического института. Сотрудники беседовали о своих экспериментах, об интригах в их заведении и о танцах. Их институт был охвачен эпидемией танцев, и они ехали так рано и везли с собой патефон, чтобы успеть немного потанцевать с сослуживцами у себя в лаборатории до начала работы.