Читаем Наследство полностью

Я попросила послать мне подсказку во сне, но спала без снов, а проснулась спокойной. Я боялась, что спать буду тревожно, проснусь и начну переживать, но боялась напрасно. Я чувствовала себя спокойно. Может, в этом и заключается подсказка? Мне не стоит переживать из-за содержимого конверта? К худшему я подготовилась. Представила, как прихожу в дом на Бротевейен, где не бывала пятнадцать лет, как меня отводят в отцовский – нет, теперь уже материнский – кабинет, и как сажусь на зеленый кожаный диван рядом с людьми, которые всего несколько дней назад грубо отвергли меня, моими врагами, у которых было численное преимущество и которые находились на своей территории, прекрасно им известной и родной. Вот мы открываем письмо. «Чего бы ты больше всего ожидала от отца? – спросила я себя, вытряхивая половики. – Что он считал самым важным?» – спросила я себя, оттирая ванну. «Честь и репутация», – ответила я, приготовившись к худшему. Вдруг там письмо-обвинение, адресованное мне, лгунье и психопатке, все выдумавшей и вздумавшей очернить отца, приписать ему самое ужасное преступление с единственной целью – привлечь к себе внимание, выражаясь словами матери, хотя, возможно, они все выражались такими же словами, обсуждая меня. Потому что сама по себе я никакого интереса не представляю. И я осквернила последние двадцать три года жизни отца ложью. Злобное письмо в мой адрес, речь в свою защиту, я готовилась к худшему. Я села и написала, что скажу, если мои худшие опасения сбудутся. Да, он не сдается. В этом ему не откажешь. Даже после смерти он должен оставаться главным, должен оставаться правым, даже после смерти он продолжит воевать. Но я – я тоже воин, такая же упрямая, как и он, наверное, это передается по наследству. И, кроме того, у меня есть преимущество: я живая.

Я записала это на листке бумаги. Возьму его с собой на Бротевейен, и, если случится худшее, я докажу, что меня не застали врасплох, что я подготовилась и что отца я неплохо изучила.

Чем дольше я готовилась к худшему, тем более очевидным мне казалось, что произойдет именно оно. Что меня вновь выбранят и отвергнут у всех на глазах, а мой мертвый отец нападет на меня и будет прав, потому что он мертв. Моя же мать и сестры будут упиваться моим поражением и собственным злорадством: «Вот, посмотри, что здесь написано. Что ты теперь на это скажешь?» Потому что слово умершего более веское, чем слово живого. И умершего легче пожалеть, чем живого, поэтому сейчас они будут жалеть отца еще сильнее: невинно осужденный, сколько же лет он мучился, а все из-за меня, оттого, что мне хотелось привлечь к себе внимание, и снова я окажусь за бортом, и снова стану паршивой овцой в семье. Я представила себе это, у меня задрожали руки, и я позвонила Бу. Он сказал: «Ты же говорила, что с этими людьми не желаешь больше иметь ничего общего. Тебе вовсе не обязательно идти туда только потому, что он этого хотел. Ведь этот документ даже юридической силы не имеет».

«Но если я не приду, они могут подумать, будто я испугалась того, что написано в письме, разве нет?»

«Плевать тебе, что они там подумают. Зачем тебе лишние переживания? По-моему, с тебя уже хватит».

И я раздумала идти туда, решила не выполнять последнюю волю отца. Я позвонила Борду, и тот поддержал меня, сказал, что будет моим представителем, но добавил, что вряд ли в этом письме написано то, чего я боюсь. Астрид сказала, что конверт толстый и что внутри явно скрепки, а значит, там, вероятнее всего, ценные бумаги. Однажды отец сказал Борду, что если они с матерью попадут в авиакатастрофу, то ему будет спокойнее знать, что сейф не пустует. «Надеюсь, – сказал Борд, – что нам, его детям, это пригодится и что это не какая-нибудь гадость». Однако Борд удивился, что мать так распереживалась и что ей не терпится вскрыть конверт. Мать позвонила тете Унни, а та позвонила Астрид и потребовала вскрыть конверт немедленно, потому что от этого зависит психическое состояние матери.

«Их страх и истерики, – сказала Клара, – свидетельствуют лишь об одном: они не знают, что твой отец способен был отмочить».