Читаем Наследство полностью

Борд, Астрид и Оса в кафе в Фрогнерпарке. Наверняка в глубине души они друг друга любят. Может, в глубине души все мы друг друга любим? Когда-то давно, утром в сочельник, мы все сидели на зеленом кожаном диване в нашей квартире на Скаус-вей, смотрели диснеевские мультики и ждали, когда на часах будет четыре. А сейчас? Люди, которые много времени проводят вместе, начинают любить друг друга. Люди, которые много времени проводят вместе, участвуют в жизни других и заботятся о них. «Человеческая жизнь похожа на роман, – думала я. – Когда вчитаешься в роман, даже скучный, когда долго следишь за человеческой жизнью, тебе становится интересно, что произойдет дальше». Астрид и Оса постоянно были вместе и любят друг друга сильнее других, они живут во взаимных заботах, особенно сейчас, после смерти отца. А следующим по их шкале привязанностей следует Борд, потому что с ним они тоже общались много лет, не так много, как друг с другом, но тем не менее постоянно и по важным семейным поводам – на Рождество, Пасху, День конституции и дни рождения. Думаю, Борд больше любил Астрид и Осу, а не меня, потому что меня он долго не видел, много лет не знал, что со мной происходит, я для него – прочитанный наполовину роман, потерянная книга, последние пятнадцать лет я оставалась для него воспоминанием. «Разорвать отношения – все равно что умереть, – думала я, – больнее всего в самом начале, а потом окружающие привыкают к твоему отсутствию, и постепенно отсутствие становится для них твоей основной чертой».

Меньше всего Астрид с Осой любили меня – ту, кто надолго исчезла из их жизни. Интересно, сидя в кафе в Фрогнерпарке, наслаждались ли Астрид, Оса и Борд обществом друг друга? Возродилась ли в них та глубоко засевшая сестринская любовь? Почувствовали ли они зов крови?

Накинув на плечи свободную куртку Ларса, я сидела возле речки, читала стихи Рольфа Якобсена и наткнулась на следующие строки: «Внезапно. В декабре. Я стою по колено в снегу. Говорю с тобой, но ответа не слышу. Ты молчишь. Итак, любимая, это произошло»[9].

Я сидела возле речки, кое-где покрытой льдом, и прикидывала, насколько часто пыталась представить смерть матери или отца, насколько часто боялась, что не застану этого, что умру раньше родителей. Итак, это случилось. Внезапно, в декабре. Меня переполняла благодарность: я дожила до этого.

И тем не менее.

Есть ли у отца могила? Кремировали ли его? Наверное, поэтому гроб и опустился в подвал там, в церкви, – потому что там располагаются печи, и отца кремировали, сожгли. Я не спрашивала. Астрид рассказывала, что в последние годы у отца с матерью и у нее с Осой сложилась традиция на День Всех Святых зажигать свечи на могиле бабушки и дедушки. Где находится эта могила, я не знала и никогда не спрашивала. В те времена, когда я была частью семьи, мы не зажигали свечи на могиле бабушки с дедушкой на День Всех Святых. После того как мы с Бордом отдалились от семьи, у них успели сложиться новые традиции – они придумали их, чтобы укрепить отношения.

Я сидела возле реки и читала стихотворение Рольфа Якобсена «Внезапно. В декабре». Стремительно, словно свет выключился. Где теперь все это – лицо умершей, ее одухотворенность, платье, которое она сшила, и все, что она принесла в дом, – все это исчезло, теперь оно под белым снегом, под коричневым венком.

Надо же, я дожила до этого.

И тем не менее.

В моем доме в комнате для гостей висел портрет Антона Виндскева, а под портретом стояла скульптура пышной шоколадной уроженки Карибских островов с сигарой во рту – как раз такой, каких любил Виндскев. Однажды ночью я проснулась и не могла заснуть, поэтому отправилась спать в гостевую, где обычно не спала. Я вытащила Псалтырь, стоявший между сборниками стихов Бенни Андерсена и Йоханнеса Мёллехаве, – псалмы всегда действовали на меня умиротворяюще, – открыла его и погрузилась в чтение, время от времени поглядывая на портрет Антона и вспоминая все те вечера, когда мы с ним и Кларой просиживали в кафе «Эйффель». Я заснула уже ближе к утру, а когда проснулась, то увидела, что мне несколько раз звонила Клара. Когда я перезвонила ей, она сказала, что у нее грустные новости. Антон умер. Накануне вечером Антон почувствовал себя плохо, поехал в больницу, где вошел в приемный покой и заметво упал на пол.

Немного позже в тот же день, когда я, сидя за обеденным столом, работала, хрустальная люстра надо мной закачалась. «Это Антон со мной прощается», – подумала я.

Я поехала в Хамар обсуждать драматизм в лирике Рольфа Якобсена. Я сосредоточилась и хорошо подготовилась. В Хамаре мне предстояло переночевать, поэтому собаку я взяла с собой.