Читаем Наследники предтеч 4 полностью

— Откуда я знаю, как, — пожал плечами Маркус. — К тому же, это только предположение. Возможно, на этой планете есть какие-то особенности, позволяющие получить эффект антигравитации с меньшими усилиями, чем на Земле. Или эта змея случайно проглотила какой-то завалявшийся керельский артефакт.

— Сомневаюсь, — уверенно возразила я. — Глядя на неё, не скажешь, что она «плавает» случайно. Для движения в воде такая большая площадь «плавника» и хвоста не нужна — будет трудно преодолевать сопротивление жидкости. А если она привыкла плавать в воздухе… — я замолчала, поражённая внезапно пришедшей мыслью.

— …то антигравитация здесь не так фантастична. Раз уж её могут использовать даже змеи, — закончил фразу физик.

— Нет, я вообще-то не об этом думала. Хотя это тоже. Но чтобы животные начали чем-то пользоваться, это что-то должно встречаться не так уж редко и эффект должен быть вполне достижим. То есть: скорее всего эти змеи не единственные, кто пользуются антигравитацией. Наверняка есть и другие виды.

— Что-то я пока таких не видел, — вытаскивая подрумянившиеся корнеплоды из костра, сказал Илья.

— Я тоже не видела. Или просто не обращала внимания, — призналась я. — Ведь некоторые существа могут пользоваться ей не так очевидно.

Как позже выяснилось, воздухоплавающие змеи появились сразу во многих местах, как будто мигрировали. Рептилии оказались растительноядными и съедобными, но с неплохой защитой — колючки на гребне и хвосте были ядовитыми и вызывали сильное воспаление — это выяснилось, когда я поймала один экземпляр. Змея действительно пользовалась антигравитацией, и даже после смерти её тело стремилось воспарить в небеса. Обработав быстро воспалившиеся и плохо слушающиеся руки, я вернулась в лагерь и отлёживалась до вчера.

Тело змеи пыталось улететь ещё около двух часов, а потом, ещё за час, эффект антигравитации сошёл на нет и рептилия приобрела свой естественный природный вес. Вскрыв змею и изучив её строение, мы не смогли понять, что позволяет ей подниматься в воздух. Зато теперь не осталось сомнений, что хотя бы часть животных тоже могут пользоваться антигравитацией. И, поглядев на количество новых соседей, я уже не верю, что встреченный вид уникален. Скорее всего, существ с такой особенностью достаточно много — их надо просто найти.

Несмотря на новую загадку, мы продолжали проводить жестокие эксперименты, и они подтвердили предположение Росса. Причём максимального результата удалось добиться в той группе животных, которую «пытали» двухвостками. Большинство подопытных из неё поправилось почти в пять раз быстрее, чем из контрольной группы, и в два — чем лучшие из остальных.

— Значит, боль, — вздохнул зеленокожий, похоже, не очень-то обрадовавшись успеху. — Боль сильная, очень сильная, буквально на грани. Психоз какой-то. Почему именно боль?

Я пожала плечами.

— Боль, — тяжело повторил Росс. — Боль передается по нервам… Чем больше рецепторов, тем сильнее субъект чувствует боль.

— Не зацикливайся ты на боли, — не выдержала я. — Боль — да, неприятный, очень неприятный фактор, но по сути она лишь сигнал…

Хирург резко поднял взгляд, и я осеклась, не договорив.

— Да! — воодушевлённо воскликнул он. — Боль — это сигнал. Причём сигнал быстрый.

Некоторое время я пыталась понять, что имеет в виду Росс, но потом сдалась и попросила объяснить.

Версия зеленокожего показалась очень логичной. По его мнению, если на Земле превалирует гуморальная регуляция иммунной реакции, то здесь большее значение имеет нервная регуляция.

— Гуморальная — медленнее, — пояснил он. — Для того, чтобы организм на неё среагировал, нужны минуты. А тут достаточно секунд или даже долей секунды.

Росс аргументировал необходимость быстрой реакции тем, что природа на этой планете намного агрессивнее и активнее, чем на Земле.

— Думаю, если бы сюда посадили землянина, то он бы очень быстро сгнил заживо. Даже не от болезнетворных микроорганизмов, а от простых сапрофитов: они бы посчитали тело человека обычной питательной массой и… — хирург махнул рукой в сторону мусорки с плесневелыми остатками фруктов. — Нет, человек без скафандра бы тут не выжил.

Похоже на правду: поскольку природа здесь агрессивнее, а наши виды развивались вместе с ней, то они должны были приспособиться. И, если именно боль у нас активирует защитные силы, то убирая её, мы фактически лишаем организм естественной защиты. Если гипотеза верна, то обезболивающие одновременно подавляют иммунитет. В этом случае нет ничего удивительного, что болезни при анестезии протекают гораздо тяжелее и приводят к смерти.

— Я, дурак, думал: что было у Таля и не было у остальных прооперированных, — вспомнил старую загадку Росс. — А надо было просто искать отличия. Всё наоборот: при лечении Кесаря и Бориса использовалось обезболивание, а с Талем — нет. Хотя, скорее всего, и красный мох сыграл свою роль.