Читаем Наследие полностью

Кабинет Барбозы провонял сигарным табаком. Вообще царил невероятный бардак: остатки жареной картошки на тарелке, а на краю письменного стола, широкого, как капот моего первого автомобиля Брогам, стояла пара обуви, в которой, возможно, сам Спиридон Луис пробежал марафон на первых Олимпийских играх. На стене развороты «Плейбоя» чередовались с афишами матчей в пелоту. Сидя посреди всего этого великолепия, владелец нашего пота, распорядитель зарплатных ведомостей, властелин наших отпусков, поблажек, гонений и прочей ерунды, Габриэль Барбоза, именуемый в просторечии просто Габи, называемый еще более фамильярно «Сhupetón» (что можно перевести как «засос»), поскольку он тотчас же пытался засосать любую служащую корпорации, попавшую в зону доступности.

Засос принадлежал к той категории людей, у которых не следует ничего просить и особенно ничего одалживать. Идеально было бы вообще избегать его в любой ситуации. Когда я зашел в его кабинет, он посмотрел на меня так, словно видел впервые, и спросил: «Мы знакомы?»

Потом он надел солнечные очки, которые только что приобрел в бутике аксессуаров Scarface, и, слегка подыгрывая в Тони Монтана, сказал: «Мать твою, это же французский доктор, лекарь без границ. А ты-то меня помнишь? Я Барбоза, Габи Барбоза, хозяин, El Jefe». Вонь в комнате идеально подходила ему по характеру. Этот смрад мог развести только такой человек, презирающий себе подобных и притом достаточно глупый, чтобы считать себя умником. «Все хорошо прошло? Все нормально? В любом случае ты не спешил. Во Франции вообще неплохо, вы там все не спешите, даже когда надо похоронить ваших покойников. Я помню одного баска, которого не было больше двух месяцев, потому что он уезжал хоронить мать. Ну, допустим, этот баск оказался более чувствительный, чем все остальные. В любом случае, когда он вернулся сюда, его ожидал второй удар, когда я сообщил ему, что он потерял не только мамашу, но и работу. Сейчас, кажется, его наняли играть на небольшой фронтон на Филиппинах. С тобой другое дело. Ты отсутствовал почти месяц. Так что можно сказать, что ты потерял только половину своей работы. Твое место занял уругваец, Макси что-то там. Он хорош. Это означает, что ты будешь выходить на заменах и ждать, когда освободится место, чтобы получить полную занятость. Все это прописано в твоем контракте. И еще, если ты пропустил две недели, никто не обязан брать тебя назад. Но погребение во Франции особый случай, мы закрываем на это глаза. Завтра ты свободен? Ну, значит, будешь играть ночной матч. Я так подозреваю, ты последнее время не очень-то тренировался. Значит, если ты не хочешь, чтобы это было всем заметно, тебе придется тут сейчас попотеть. Не забывай и про массаж. И последнее: сейчас многие игроки составляют петиции в дирекцию, чтобы попросить побольше бабла. Будет лучше, если твое имя не будет фигурировать в списке тех, кто их подписывает».

Я был так счастлив, что вернулся в это место, что снова могу общаться с пелотари, снова могу играть, что напыщенный и жалкий монолог Засоса, его снисходительное презрение ко мне затерялось где-то между остатками жареной картошки и фотографиями полуобнаженных моделей, не причинив никакого беспокойства. Его слова ничего не значили, не имели ни веса, ни содержания. Габи ни разу в жизни не прикасался к мячу, не выходил на поле, он не знал даже, что такое марка Онена, которую выпускает торговый дом Гонсалес. А слышал ли когда-нибудь Габи, который, без сомнения, представлял себя маленьким диктатором, о Джугашвили, Ворошилове, Маленкове? Знал ли он, что Берия был расстрелян по приказу своих друзей? А что этот изгнанный с родины кубинец, этот обильно потеющий американец мог знать о мотоцикле «Ariel Skuare Four» или о мастерстве часовщика? Я слушал его болтовню в атмосфере тухлой картошки фри и порнухи и хорошо понимал, что Засос «так же бессилен, как новорожденный слепой котенок».

Перед тем как уйти, я заглянул в раздевалки и массажный зал. Игроки разговаривали на непривычную для них тему. Они обсуждали, с каким презрением дирекция относится к их просьбам, и рассматривали возможность создать профсоюз. Самые боевые говорили, что это ни к чему не приведет и нужно начинать большую забастовку. Здесь это было равносильно угрозе применить атомную бомбу.

Мне совершенно не хотелось ни бегать, ни тренироваться, ни обсуждать проблемы зарплат. Я только хотел наслаждаться пребыванием здесь, теплой погодой, которой мне так не хватало, и проводить время со своей собакой. Мы сходили на понтон, взглянули на катер, попробовали завести мотор и, поскольку он оказался на этот раз покладистым, вышли в море.