Читаем Наш Современник 2006 #1 полностью

Инэль Яшина — другой темперамент, другой тип поэзии. Она заботница о благе, о духе людей, о Слове. Что там говорить: в немалой степени ее стараниями держится Архангельская писательская организация. Инэль, как челнок, снует то в кабинет губернатора, то в органы культуры, то к предпринимателям, то к главам районных администраций, то в местную Думу — и все для общих литературных дел, отдельных писателей, изданий. По большей части судьба не благосклонна к просителям, но многое Инэль удается. И главное для нее все-таки поэзия, и она тут кропотлива, и усердна, и творчески неустанна.

А два поэтических уроженца тундры — Алексей Пичков и Прокопий Явтысый? Об их поэзии говорили на встрече, стихи читались, аплодисменты звучали. Прокопий подарил мне последний свой поэтический сборник, перед каждым стихотворением которого — есенинские строки, а затем свой поэтический взгляд. Думаю, какая же лирическая мощь в Есенине, накрывающая своим покровом всю Россию — от Кавказа до тундры.

Поэтическая Россия знает, конечно, Александра Роскова, но вот Россия читающая — не очень. Росков — лирик, но лирик печали, скорбного эпического реквиема, взывающего к памяти, незабвению тех, кто живет и жил на этой земле. Потому так много у него стихотворений-мемориалов, посвященных конкретным людям, землякам, стихотворений, призванных уберечь их имена от забвения и высветить глубинную сущность их внешне обычной жизни. Когда прочитали на поэтическом вечере его стихи “…Анатолий Абрамов — простой деревенский мужик…”, зал ошеломленно затих, помолчал, а затем взорвался аплодисментами. Кто-то едва сдерживал слезы. Не могу удержаться и привожу целиком его стихотворение-балладу.

…Анатолий Абрамов — простой деревенский мужик,

патриот своей родины, ею же битый и мятый

просто так — ни за что, защищавший ее рубежи

с автоматом в руках с сорок первого по сорок пятый,

до Берлина дошедший еще безбородым юнцом,

положивший начало “холодной войне” (но не миру),

в грудь и в правую щеку отмеченный вражьим свинцом,

сорок лет отпахавший в деревне своей бригадиром,

в сенокосные дни выводивший народ на луга,

что тянулись вдоль тракта — грунтовой шоссейной дороги,

он умел и любил аккуратные ставить стога,

на абрамовских пожнях скульптуры стояли — не стоги!

Он в любую жару “самолично” взбирался на стог,

брал за длинную ручку стальные трехрогие вилы

и при помощи вил и — стог надо утаптывать — ног

создавал “монумент”, да такой, что взглянуть — любо-мило!

Как стога украшали подстриженный наголо луг!

(Он их сам у себя принимал по бумажному акту.)

Из кабин любовалась твореньем абрамовских рук

(ну и ног) шоферня, проезжая по этому тракту…

Анатолий Абрамов, болевший всегда и всерьез

за добро за народное, честный, простой, как лопата,

ныне спит под крестом и под сенью веселых берез,

не дала поглядеть застарелая рана солдату

на развал той страны, где он жил и где ставил стога,

за которую кровь проливал на сражения поле.

Он сумел бы поднять Горбачева на вильи рога,

на трехрогие вилы — была бы возможность, а воля

у него бы была. Хорошо, что под крест свой он лег

в 90-м году, при живом еще СССэРе.

Он на этот бардак равнодушно смотреть бы не смог,

он бы горькую запил и запер ворота и двери,

чтоб не видели люди запойного вида его,

чтоб действительность вся обернулась на время кошмаром.

…На абрамовских пожнях теперь не увидишь стогов -

там торчат среди трав одиноко сухие стожары.

На стожарах в плохую погоду сидит воронье,

будто время само здесь на многие годы застыло.

Луг не кошен стоит. Зарастают тихонько быльем

сенокосные дни и трехрогие длинные вилы.

Но мне хочется верить, что нынче не здесь, а в раю

Анатолий Абрамов стога аккуратные ставит,

на небесных лугах ему ангелы песни поют,

и он Господа видит во всем его блеске и славе.

И когда в жаркий полдень по небу плывут облака

над жильем городским, над крестами старинными храмов -

я умом принимаю, что это и есть те стога,

что поставил в раю мой земляк Анатолий Абрамов.

Этим поэтическим обзором и ограничусь. Хочу лишь добавить, что и прозаики тут крепкие. Достаточно назвать Михаила Попова и его повесть “Последний патрон”, сборник прозы “Мужские сны на берегу океана”, роман “Час мыши, или Сто лет до рассвета”. Его переводят за рубежом, экранизируют, а Виктор Толкачев, замечательный документалист, сам пишет сценарии, и по его фильмам можно ощутить, почувствовать красоту и неповторимость природы, человеческое мужество и безответственность при соприкосновении с этой грозной и хрупкой природой (фильмы “Вайгач”, “К Новой Земле”, “Шаги к храму”, “России соль — земля Архангельская”).