Читаем Наш Современник, 2006 № 02 полностью

В царской и советской России существовало устойчивое понятие народа. Оно вытекало из священных понятий Родина-мать и Отечество. Народ — надличностная и “вечная” общность всех тех, что считал себя детьми Родины-матери и Отца-государства (власть персонифицировалась в лице “царя-батюшки” или другого “отца народа”, в том числе коллективного “царя” — Советов). Как в христианстве “все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии” (и к тому же “Мы — дети Божии… а если дети, то и наследники”), так и на земле все, “водимые духом Отечества”, суть его дети и наследники. Все они и есть народ — суверен и источник власти. Небольшая кучка отщепенцев, отвергающих “дух Отечества”, из народа выпадает, а те, кто отвергает этот дух активно, становятся “врагами народа”. Дело власти — за ними следить, их увещевать, а то и наказывать.

Таков был русский миф о народе, многое взявший из Православия и из космологии крестьянской общины. Мы никогда не соотносили его с иными представлениями. А ведь даже на ближнем от нас феодальном Западе государственность строилась на совсем других толкованиях. Например, в Польше и Венгрии вплоть до XIX века сохранялась аристократическая концепция нации. Так, “венгерскую нацию” составляли все благородные жители Венгрии, даже те, кто венграми не были и по-венгерски не говорили, но из нации исключались все крепостные и даже свободные крестьяне, говорившие на диалектах венгерского языка. Представления венгров о своем народе быстро изменялись в ходе сдвига, всего за столетие с небольшим, от аристократического к пролетарскому национализму*.

Аристократическое понимание народа было кардинально отвергнуто в ходе великих буржуазных революций, из которых и вышло гражданское общество. Было сказано, что приверженцы Старого порядка — всего лишь подданные государства (“монарха”). Народом, демосом, становятся лишь те, кто стали гражданами и совершили революцию, обезглавив монарха. Именно этот новый народ и получает власть, а также становится наследником собственности. И этот народ должен вести непрерывную войну против всех тех, кто не вошел в его состав.

В фундаментальной многотомной “Истории идеологии”, по которой учатся в западных университетах, читаем: “Демократическое государство — исчерпывающая формула для народа собственников, постоянно охваченного страхом перед экспроприацией… Гражданская война является условием существования либеральной демократии. Через войну утверждается власть государства так же, как “народ” утверждается через революцию, а политическое право — собственностью… Таким образом, эта демократия есть не что иное, как холодная гражданская война, ведущаяся государством”.

В понятиях политической философии Запада индивиды соединяются в народ через гражданское общество. Те, кто вне его — не народ. С точки зрения западных исследователей России, в ней даже в середине XIX века не существовало народа, так как не было гражданского общества. Путешест-венник маркиз де Кюстин писал в своей известной книге о России (1839 г.): “Повторяю вам постоянно — здесь следовало бы все разрушить для того, чтобы создать народ”. Это требование почти буквально и стало выполняться полтора века спустя российскими демократами. Они, впрочем, преуспели пока что только в разрушении, а выращиваемый в пробирке реформ новый народ не прибавляет в весе.

Символическое значение самой декларации, в которой небольшая часть населения, выступающая против власти, объявляет себя народом, красноречиво проявилось в ноябре 1989 г. в ГДР. Тогда митинг молодежи в Дрездене стал скандировать: “Мы — народ!” Это стало возможным и уговоренным потому, что на это было получено разрешение от правящей верхушки двух великих держав — США и СССР. Этот новый народ получил внешнюю легитимацию от беспрекословных в ГДР авторитетов. Раньше этот митинг не мог бы состояться и не имел бы смысла, потому что этому молодому авангарду резонно ответили бы: почему это вы — 1% населения ГДР — народ? Народ — это все 14 миллионов восточных немцев, и воля их выражена ими несколькими способами.

В использовании символа “народ” в ГДР был совершен очень важный поворот (возможно, неожиданный для Горбачева, но наверняка согласованный с Западом). Вначале митингующие кричали: “Wir sind das Volk!”, что буквально означало “Мы — народ!” Затем вдруг определенный артикль был заменен на неопределенный: “Wir sind ein Volk!” И возникла неопределенность, которая могла трактоваться и трактовалась как “Мы — одиннарод!” Так митинг декларировал не только свое право как народа решать свою судьбу, но и объявлял о своем решении объединиться с ФРГ в один народ. Массы населения поняли, что вопрос решен — и приветствовали нового суверена.