Читаем Наш Современник, 2005 № 12 полностью

И далее опять совершилось чудо. Она сказала, что Георгий Васильевич очень хочет встретиться с нами, и если у нас вечер свободный, то через часик она пришлет за нами машину. Конечно, мы были свободны! Я подробно, уже шоферу, рассказал, как проехать к нам. Но к назначенному времени приехал он не один, а с нею. Мы очень тепло поздоровались, поздравив друг друга с Новым годом, с наступающим Рождеством, и я пустился в разглагольствования, что напрасно она беспокоилась, приехав за нами, что мы без труда нашли бы их дом и квартиру. Но Эльза Густавовна решительно пресекла меня, сказав просто: „Так захотел Юрий Васильевич“.

Она звала его дома Юра либо, чаще всего, Юрочка и никогда — Георгий. Он её, в разговорах, — Эльза Густавовна; всего чаще, обращаясь к ней, — Эльза, очень редко — Эля и совсем уж редко — Элинька. Это последнее, коли произносилось, — в нём звучало столько теплоты, столько нежности и любви, что некая обиходная постоянная суровость его по отношению к ней воспринималась как чудачество.

Квартира оказалась весьма скромной. Хозяин встречал нас в тесной прихожей. Весьма умело снял пальто с Майи, ловко водрузил его на вешалку и с тем же намерением обратился ко мне. Я, естественно, воспротивился, но он с добрейшей улыбкой наставительно объяснил, что хозяин обязан делать это, если уважает своего гостя. В последующем он выполнял это неукоснительно.

— Проходите и будьте как дома.

И эта обычная в таких случаях фраза была наполнена подлинным смыслом: ему действительно хотелось, чтобы нам было хорошо и свободно в общении с ним. Весь его вид располагал к этому. На нём была чистейшей белизны рубаха с распахнутым воротом, мягкая широкая домашняя куртка, безупречно выглаженные брюки и легкие туфли. Он был очень домашним, но для меня как бы и приподнятым над всем обыденным. Такое ощущение знакомо мне с раннего детства. Я очень любил своего дедушку Константина. Он всегда появлялся в нашем доме неожиданно и творил чудеса. По его повелению сыпались с потолка конфеты, из ниоткуда появлялись игрушки, самый обыкновенный ухват у печи превращался в боевого коня. Дедушка в моём детском воображении как бы находился в другом мире, парил над всем сущим.

Нечто подобное испытывал я в тот вечер в квартире Свиридова.

Мы принесли ему свои книги, а я ещё — только что вышедшее юбилейное издание „Слова…“. Он внимательно рассматривал книгу Майи, приподнимал очки, близоруко вглядываясь в текст, спрашивал, когда написана книга и многое другое, что для него в тот момент было важным. Ведь он знакомился с нами. Позднее я понял: в общении с людьми у него не было мелочей. Всякую ложь, всякую малую, безобидную неправду в разговоре отмечал мгновенно, как бы настораживался, защищаясь суровостью и холодностью. К моему счастью, такого Свиридова я наблюдал редко, издали. С первой встречи взяли себе за правило: быть перед ним до предела искренними и открытыми. Шло это не от ума — от сердца.

Георгий Васильевич надолго разговорился с Майей, а я вел беседу с Эльзой Густавовной. Самый близкий человек, охранительница и хранительница очага, бессменный секретарь, серьезный советчик не только в житейских вопросах, но и творческих, она обладала редким талантом любить всё, что любил он, и жить только его интересами.

— Вы знаете, — говорила она мне тогда, — надо менять квартиру. Тут Георгию Васильевичу так тесно! Сами видите: в кабинете не повернуться. А у него постоянно люди: хормейстеры, дирижеры, молодые композиторы и просто друзья. Он много занимается с Нестеренко, с Леночкой Образцовой, с Архиповой…

Она так и сказала — „занимается“, словно бы с учениками учитель. Но это так и было. К каждому исполнителю своей музыки, будь то всемирно известные певцы либо столь же великие дирижеры и замечательные хоровые коллективы, предъявлял композитор неимоверно строгие требования.

— Надо менять квартиру, — повторила она. — А это так безумно сложно.

— Неужели и Свиридову сложно? — наивно спросил я.

Эльза Густавовна сокрушенно покачала головой:

— Думаю, сложнее, чем кому-либо! У него столько недоброжелателей в Союзе композиторов, столько завистников, скрытых и явных врагов, что диву даешься, откуда всё это?

Прямодушие Свиридова, поразительная честность в суждениях, непримиримость ко всему ложному в жизни и творчестве, будь то музыка, литература либо изобразительное искусство, а более всего его глубинная русскость, не просто раздражали многих и многих, но и двигали их на подлые действа. Более всего тогда (а нынче во сто крат больше!) отторгали от себя власть предержащие тех, кто пекся о русском народе, о его подлинной истории, культуре, традициях и праве быть русским. Непостижимо, но факт: вот уже многие десятилетия самым несчастным, самым обманутым народом, самым угнетенным в России остается русский народ. И это хорошо знал, говорил об этом открыто Георгий Васильевич Свиридов. Потому и жил в крохотной квартирке национальный гений, потому, беззаветно любя родную землю и природу, не имел даже самого маленького загородного дома.