Читаем Наш Современник, 2005 № 12 полностью

— Да, да, Юрочка. Замечательные статьи! — И пожимая Майе с улыбкой руку: — Очень, очень приятно!

Майя представила меня. Георгий Васильевич задержал мою руку в своей и вместо обычного «очень приятно» кратко, но убежденно произнёс:

— Рад! — Это был ответ доброго и щедрого человека на переполнявшую мою душу радость.

Пора было уступать место и другим почитателям, уже собравшимся вокруг, но он нас не отпускал. Поинтересовался нашими родовыми корнями, искренне порадовался сибирским — Майи, столь же искренне повосторгался тем, что мы, москвичи, постоянно живем в деревне и, работая на земле, обеспечиваем себя и близких на зиму картошкой и овощами.

— Знаете, и я очень люблю жить на природе в загородном доме. Всегда, при малейшей возможности, убегаю туда. А у вас есть свой сад?

Сад мы посадили давно, к тому времени он здорово вырос. И это весьма понравилось Георгию Васильевичу. Однако пора было всё-таки и честь знать! И тут опять произошло чудо:

— Мы обязательно увидимся, — сказал он, — Эльза, дай наш телефон Майе Ганиной и Юрию Николаевичу и запиши их номер телефона.

Ему почему-то очень нравилось называть Майю по имени и фамилии. Номер телефона Эльза Густавовна записала на программке концерта, а у меня нашлась визитная карточка. Программка эта до сих пор хранится в нашем семейном архиве. Много позднее, чуть ли не в последнюю встречу, я спросил его, помнит ли он, как мы познакомились.

— Конечно, и очень хорошо!

Память у Свиридова была феноменальной, он помнил всю написанную им музыку, знал наизусть множество стихотворений, бесконечное количество песен и молитв, мог читать наизусть и прозаические тексты. Многое из прошлой жизни помнил так, как если бы это произошло вчера. Как-то сказал с присущей ему доброй улыбкой (улыбка у него была либо мудрая, либо озорная и никогда не хитрая):

— В молодости я любил поиграть в память. Устраивали такие соревнования на спор: кто кого. И я всегда выигрывал. — Помолчал и вдруг очень серьезно произнес: — Память — первое свойство гения.

Понимал ли Георгий Васильевич, что он — гений? Я твёрдо верю: понимал. Гений отличается от обыкновенного человека тем, что изначально знает: он — гений. Но никогда и ничем не возвышает себя над обыкновенными людьми.

Однажды он сказал:

— Жизненная драма Солженицына весьма наглядна и глубока. — Мы говорили с ним о личности Александра Исаевича. — И заключена в том, что он более всего в жизни хочет стать русским гением, но в глубине души ясно понимает — ему никогда не быть оным! Вся его видимая «русскость» неизменно опрокидывается в незримую нерусскость! Отсюда его двойственность, расщеплённость мироощущения… Отсюда и самоупоение собой. Мне рассказывал человек, которому я вполне доверяю, как к смертельно больному Твардовскому приходил со своей рукописью Солженицын. Александр Трифонович уже плохо говорил, быстро утомлялся. А он даёт ему рукопись на «прочтение». «Я не смогу тебе высказать своё мнение», — говорит, задыхаясь, Твардовский. А тот ему: «И не надо! Я бумажек нарезал: там, где понравится, — красную положи, а где нет — синюю».

Говорил Георгий Васильевич об этом с грустью. Твардовского-поэта ценил высоко, глубоко переживал его жизненную драму. И ещё задумчиво произнес:

— Как-то, провожая до дверей своего кабинета в «Новом мире» Солженицына, Твардовский сказал ему вслед восторженно: «Гений! — а потом, задумчиво: — Зла…».

— Георгий Васильевич, — спросил я его однажды, — как же так могло получиться, что вы первым встречным из почитающих вас мало того что дали свой домашний телефон, но еще и пригласили к себе в дом?

— Юрий Николаевич, дорогой, — этот эпитет он любил употреблять в общении, — Майя Ганина и вы — не первые встречные! Если мне не изменяет память, подойдя ко мне, Майя Анатольевна назвала свою фамилию. Тут же в голове моей сработала кнопочка: я же читал её статьи!.. Потом она сказала: «Георгий Васильевич, мы с мужем, писателем Сбитневым Юрием Николаевичем, очень любим вас! — Память ему не изменяла, так и говорила Майя. Он продолжал: — Сработала вторая кнопочка: представилась сама и представляет своего мужа с именем, отчеством, фамилией, да ещё и делом, которому он служит! В этом, дорогой мой, очень многое заключено. А главное, она сказала: „Любим вас“! Не „творчество“, „не музыку“ — „вас“! И это было сказано так, как в последней заповеди. В последней и оказавшейся самой неисполнимой для людей: „Любите друг друга, как я вас любил!..“.

Он помнил всё! И это, в который уже раз, поразило меня.

Новый, 1986 год мы встречали в Москве. Запраздновались до пятого числа и решили ехать в деревню шестого, дабы Рождество встретить на воле. А пятого вечером в нашей квартире раздался звонок. Я поднял трубку. Голос был женский, незнакомый:

— Юрий Николаевич?

— Да.

— Это Свиридова, Эльза Густавовна.