Читаем Наш Современник, 2004 № 05 полностью

Прочел с захватывающим интересом. Это художественная реальная эпопея — равная сочинению Толстого “Война и мир”. Это неоценимый исторический документ для будущих поколений. Это сама правда.

Английский перевод читается с захватом американцами*. О колонии эмигрантов, знающих русский язык, нечего говорить — книга врасхват.

Я польский врач из Варшавы, 66 лет, командированный Польской врачебной палатой для научных изысканий. Участвовал в русско-японской войне и мировой как врач Русской армии.

С товарищеским приветом доктор Эдвард Гликман, Нью-Йорк.

(ед. хр. 702, л. 21—21 об.)

“Тихий Дон” М. Шолохова (отзыв читателя)

Последнюю книгу “Тихого Дона” я прочел уже довольно давно, но “отзыв” выбрал время написать только сейчас. У меня нет под рукой “Тихого Дона”, пишу по памяти, не под влиянием свежего впечатления.

Я не критик, я только читатель и притом анонимный. Поэтому буду писать с полнейшей откровенностью.

 “Тихий Дон” прежде всего — высокохудожественное произведение. Там все герои не только имена и формулы, это — живые люди, почти портреты, я вижу их сейчас, как живых. Автор всегда видит их, никогда не забывает их отличительных черт, поэтому их видит и читатель. Заставить видеть своих героев могут только немногие художники. Я припоминаю только Толстого и Достоевского. Уже у Тургенева фигуры туманны — и Григорий, Петро, Пантелей Прокофьевич, и Мишка Кошевой, Астаховы, Христоня, Алеша Шамиль, старый пан, и все другие — все это живые люди, они не выдуманы, они были в действительности, должны были быть — автор написал их портреты — когда читаешь, ну, например, “Цемент” Гладкова*, — иногда думаешь: “А ведь здесь автор врет, он меня уверяет, а я не верю”. Но Шоло­хову веришь. Вот он описывает уженье сазанов в Дону, свист тугой лесы, режущей воду, струйку воды, бегущую за ней (Григорий вываживает сазана), — и я думаю: “Да, да, так именно и бывает”, или пирушку казаков, или свадьбу Григория, переправу через Дон на пароме, блестящие шары от кровати на уздечке коня Кошевого — и я верю автору, что все именно так. Какой-нибудь мелочью автор убеждает (больше, чем длинными описаниями), что он пишет о хорошо ему известном, о том, что он испытал и видел сам. Да, самые незна­чительные мелочи — все они замечаются не одним, так другим читателем — ничего не пропадет. Все читатели, вместе взятые, понимают, видят и чувст­вуют автора куда больше любого критика или даже всех критиков вместе взятых. И вот, поверив Шолохову, когда он описывает то, что я знаю, я уже верю ему и тогда, когда он говорит о том, что я не видел (германский фронт, война и др.). Я живу вместе с его героями, волнуюсь их радостями и горем, хотя все как будто просто, никаких особо сложных, утонченных психологи­ческих переживаний и положений вроде нет, герои его ходят по земле, и у них крепкие нервы.

Говорят, Шолохов идеализирует казачество. Думаю, что это неверно. Художник или любит, или ненавидит своих героев. Равнодушный писатель — не художник. Шолохов, конечно, не может ненавидеть казачество — он плоть от плоти его. Но это не значит, что он идеализирует его. Григорий груб (“Если сучка не захочет, то и кобель не вскочит”, — говорит он Аксинье). Пантелей Прокофьевич хозяйственно и бессердечно грабит семью казака, ушедшего с красными. Такие они и есть донские казаки. Есть у него и казаки-звери — одного из них (забыл фамилию, кажется, на букву “Ч”**, лысый, на германском фронте) даже лошади боятся (тоже черта!). Автор не идеализи­рует, а развенчивает “героя” Крючкова и т. д.

Григорий в гражданскую войну, Григорий-повстанец уже не тот, что в империалистическую войну, теперь он фигура исторически обреченная. Он сам в глубине души не верит в правоту своего дела. Его удаль и риск — это риск отчаянного и отчаявшегося игрока. Он испытал и женскую любовь, и военную славу, в будущем ничего нет, ничего не видно, а потому и ничего не жаль.

Слог Шолохова краток, прост, выразителен. Это не изысканная стилизо­ван­ность византийской вязи слога Пильняка. Это образный и сочный народный — нет, не народный, а именно донской язык, язык донских казаков. Шолохова понимают все грамотные люди. У него огромный круг читателей.

После окончания “Тихого Дона” и “Поднятой целины” хорошо бы ему написать этакую эпопею “Стенька Разин” (тираж 100 000).

Н. Галковский, г. Моздок, хлопковый техникум,

преподаватель хлопководства и ботаники, агроном, 37 лет.

Анонимный читатель нечаянно подписался, ну да все равно.

 (ед. хр. 699, лл. 72—73 об.)

Уважаемый т. Шолохов