Читаем Наш Современник, 2003 № 01 полностью

Нотной грамоты не знаю. Владею максимум пятью аккордами. Но этого достаточно, чтобы аккомпанировать себе на концертах.

А отдыхать душой от работы, от всего трудного и тяжелого, что с нами происходит, — умение важное. И наверно, мы его недооцениваем. Во многом причину пьянства я объясняю тем, что перенапрягается наш человек. Слишком долго и отчаянно пережигает он себя, когда, почти безрезультатно, борется за право на существование. А возможности такой — существовать — ему почти не оставлено. И загоняет он себя в конце концов в угол — своим чувством повышенной ответственности перед близкими, перед семьей. А потом не умеет выйти оттуда нормальным образом. И приучается выходить — через выпивку. К сожалению, это не только к нервной разгрузке ведет, но и к деградации личности. Вот что страшно.

С другими моими увлечениями дело обстоит сложнее. К игре в бильярд я отношусь очень серьезно. Это еще в детстве началось. У нас в Забайкалье, в поселке, была воинская часть. Там летчики базировались. Для них построили Дом офицеров, где стоял бильярд. Так что я с двенадцати лет играю. Профессионалом не стал, но играю, мягко говоря, неплохо.

Играть в бильярд на деньги я попробовал. Один только раз. И быстро понял, что играть, держа в голове “финансовый интерес”, — это не мое. Что-то с деньгами я не в ладах — пришлось расстаться тогда с собственным костюмом... В карты пробовал на деньги играть. С тем же, примерно, результатом.

Я смотрю на игроков в передаче “Что? Где? Когда?”. Раньше, когда они играли на книги, было интересно. Как только стали играть на “зеленые” и на наши рубли... Когда видишь потное лицо, затравленный глаз, когда “желтый телец” подавляет творческую атмосферу, мне становится уже неинтересно. И затмение мозгов идет — у тех, кто играет, и у тех, кто смотрит, сидит у экранов. Расплата за такие шоу наступает неизбежно. Она бьет по нашему мироощущению — меняет его в опасную сторону.

Это же взаимоисключающие понятия — денежный интерес и творчество. Одно неизбежно подавляет и разрушает другое. Либо — либо... В рыночное искусство как таковое я не верю. Рынок пожирает искусство, что мы и видим теперь на каждом шагу. Настоящее искусство в режиме жесткой денежной зависимости от рынка уходит в подполье. Эту зависимость от денег выдерживает только творческий суррогат, безвкусица, дурной штамп на потребу низменным интересам публики. В таких условиях искусство обречено на вырождение, опошление, нравственную деградацию.

Не всегда, конечно, удается жить по высшему счету, в соответствии со своими идеалами. Идешь второпях и на какие-то компромиссы, захлестывает суета: все бывает. Но потом, когда осознаешь, что поддался , обливаешься холодным потом, страдаешь и просишь прощения у Всевышнего... Компромисс компромиссу, конечно, рознь. И по большому счету я никогда не предам своих принципов: не смогу. И болезненно переживаю, что сегодня многие наши ценности продаются и предаются.

Искусство, лишенное и финансирования, и, наконец, привычного места в жизни, гибнет. Хотя именно оно и должно спасти наше общество — заложить здоровые семена в душе молодого поколения...

      В любой игре, не только в большом искусстве, для меня важен лишь сам процесс, без ставок на рубли: интересен чистый азарт. Даже когда ты отдыхаешь душой, когда, проиграв, кукарекаешь под бильярдным столом, в этом что-то есть. Уж мне-то приходилось кукарекать не раз...

У меня партнер самый замечательный — Миша Евдокимов. Мы часто с ним уезжаем куда-нибудь в глухомань, где есть бильярдная доска. Можем сутками играть, часами ходить вокруг стола, не уставая. И от этого удовольствие получаем невероятное.

А вот охотник я отвратительный. Ружье у меня есть, но ни одного животного я в жизни не убил. Однако один грех у меня был. На Шпицбергене, много лет назад. Там наши угольные шахты были, расположенные на норвежской территории. Нас пригласили поучаствовать в отстреле оленей. Трава в той местности растет плохо, олени погибают, поэтому желающим выдавали лицензии на отстрел небольшого количества оленей.

Каждый из нас получил по ружью... Помню, что на курок я нажал. Выстрелил. Уверен, что не попал. Точнее — попал наверняка не я. Потому что справа и слева от меня стояли восемь профессиональных охотников, отличных стрелков. И все равно... Не люблю вспоминать об этом.

Когда я подошел к убитому оленю и увидел еще не застывшие глаза, полные боли и слез, понял: в жизни у меня не поднимется больше рука, чтобы навести ружье и спустить курок, прицелившись в невинную, беззащитную жертву. И на “охоту” я хожу только из эстетических соображений.

По бутылкам люблю стрелять — словно по мерзости, которая нас окружает. Вышел, пальнул раз, другой, третий — и на душе полегчало. Такая охота на бутылки получается.

КОБРА  ПРЕДУПРЕЖДАЕТ  ТРИ  РАЗА