Читаем Наш Современник, 2002 № 12 полностью

Моему триптиху, вернее, центру — месяц. Все идет более чем скоро. Середина работы — она самая протяженная. В картине нет мелочей, есть главное и второстепенное. Но степени того и другого совершенно конкретную форму должны иметь и цвет. И надо этого достигать. И одинаково трудно. И главное и второ­степенное. Причем в главном — больше определенности, и можно скорее добиться результатов. А вот во второстепенном надо искать эту степень второстепенности. Причем — возможны варианты, и надо выбрать единственный... И еще — форма триптиха.

(без даты. Весна 1980 г.)

На днях созвонились и пришел ко мне Ирин коллега писатель Юрий Лощиц. Тоже добрый радетель, знаток русской истории. Говорили недолго (я болею), но хорошо. Потом он переводил мне со старославянского вслух “Задонщину”. Прямо с листа. Даже записали отдельные главы на магнитофон. Пригодится.

1 мая 1980 г.

Занимался в триптихе центром: перечислением и наполнением. Это притя­гивает, все обрастает плотью и ведет меня. Начинает проявляться как бы само по себе. Делаешь руку — нужна тряпка рядом, делаешь ее — нужен орнамент, затем — блеск металла, к нему — лицо, трава — создаешь целый мир.

Каретник — это слово вошло в мой лексикон очень рано, оно было обиходным. Так у нас в Уфе в фабричном поселке с деревянными бараками, еще довоенными “времянками”, называли стоящие у каждого такого дома — сараи. Я не знал даже, что по корню это означает связь с каретой. Видно, потомки дворовой челяди да ямщиков принесли сюда это слово. А в нашем каретнике было дополна дров, да погреб с картошкой, которая спасала в голод, да коза, которую я пас летом на задах нашей фанерной фабрики.

Не помню свою маму молодой. Сохранилось лишь несколько фотографий. Даже в начале войны у нее были еще округлые плечи, руки, по-крестьянски круглое лицо. Но война и голод послевоенный — сделали свое дело. Мама работала на фабрике разнорабочей — таскала фанеру в сушильном цеху. И когда в 1950-м отец все-таки к нам вернулся — она была уже старуха.

Дед мой по материнской линии не узнал, не увидел 17-го года. Он погиб в первую мировую с сознанием, что другого не дано в жизни. Бабушка Дарья Никифо­ровна Треньхина одна растила двух дочерей в Оренбургской области. Росли мать моя и тетка Настя на затирухе (мука с водой). Коровы не было, мужика своего не было. Перебивались кое-как. И бабушка дочек своих все норовила в гости отправ­лять к родичам своим, что тут же жили, особенно к дяде Пете Лаптеву — там посытнее.

18 июня 1980 г.

Бабушка Дарья и нас с сестрой вырастила. И к другой дочери уехала, к Насте, когда отец наш вернулся.

По отцовской линии я не знал своих предков, дедов, бабок. Хотя они жили недалеко, в Белебее — переселенцы с Брянщины. Такие были люди... А уж дальше дедов моих — родословная моя тает во мраке невежества беднейших крестьянских семей. По обеим родительским линиям.

...Помню фотографию деда, маминого отца, в военной форме. Лицо очень русское, даже казацкое. Думаю, давно Треньхины жили в Оренбургской области, еще со времени Грозного. Сначала это была казацкая застава, а потом просто крестьянствовать стали. Еще мама помнит приходящих к ним кочевников-киргизов с товарами... И мама, и бабушка так хорошо вязали оренбургские шали!

19 июня 1980 г.

В 1954 году ехал в Москву, в поезде один; в головах мой бесценный чемодан с облезлой фанерой. Там — мои работы. Еду в художественную школу. Мне 15 лет. Чистая авантюра эта поездка. На всякий случай. Да детский оптимизм упрямо двигал мною. И вот, лежа на верхней полке, я даже всплакнул для порядка. Без особой веры, что уже не вернусь к маме. И все же я с нею прощался. И, наверное, интуицией ребенка чувствовал, что прощаюсь с детством. Так все и вышло...

А мама и провожала меня так, на всякий случай. Пусть едет, все равно вернется. Отец был в командировке в колхозе. И мы с нею одни ехали в ночном трамвае на вокзал к поезду, а это с окраины через весь город. И очень боялись, что нас ограбят, или обокрадут, или зарежут. Все какие-то подозрительные входили и прыгали на ходу. Двери-то не автоматические были, а раздвижные, а мы стояли на задней площадке. Из-за этого страха никакого расставания мы не ощущали. А как уж одна мама домой возвращалась — и не знаю.

19 июня 1980 г.