Читаем Наш Современник, 2002 № 06 полностью

Откуда же, однако, у Бунина появляется портрет “девочки с ангельским лицом”? И мог ли он иметь какое-нибудь отношение к юной Ане Горенко? Вполне. Есть общая географическая точка их возможного пространственного соприкосновения. Это Лустдорф, местечко под Одессой. Там Ахматова жила дважды: в 1904 и в 1906 году. В мемуарных набросках она вспоминала: “Когда мне было 15 лет, и мы жили на даче в Лустдорфе, проезжая как-то мимо этого места , мама предложила мне сойти и посмотреть на дачу Саракини, которую я прежде не видела. У входа в избушку я сказала: “Здесь когда-нибудь будет мемориальная доска”. Я не была тщеславна. Это была просто глупая шутка”5. Аня сказала маме о своей будущей мемориальной доске, разумеется, не просто в шутку. Дело в том, что именно здесь и в это время она ощутила свое предназначение, поняла, что станет поэтом. Об этом есть у нее и признания в стихах:

Пятнадцатилетние руки

Тот договор подписали...

(Из цикла “Юность”, 1940. 1, 189)

Или

И с пятнадцатого года

Началась моя свобода...

(“Сказка о черном кольце”. 1, 395)

Писание стихов было связано с влюбленностью в конкретного человека. Его инициалы — А. М. Ф. — находим над ее первыми стихами, посвященными первому мужчине. Конечно, стихи эти далеки от совершенства, и до нас они дошли случайно, вопреки воле самой Ахматовой:

                                    Посвящ. А. М. Ф.

Над черною бездной с тобою я шла,

Мерцая, зарницы сверкали.

В тот вечер я клад неоценный нашла

В загадочно-трепетной дали.

И песня любви нашей чистой была

Прозрачнее лунного света,

А черная бездна, проснувшись, ждала

В молчании страсти обета.

Ты нежно-тревожно меня целовал,

Сверкающей грезою полный,

Над бездною ветер, шумя, завывал...

И крест над могилой забытой стоял,

Белея, как призрак безмолвный.

                                                            (2, 5)

Стихи были робким ответом на страстные признания известного поэта и ловеласа Александра Митрофановича Федорова. Он был местной литературной знаменитостью — к нему на поклон ходили все окрестные юные поэты и поэтессы. Об этом можно прочитать в катаевской “Траве забвенья”. Для Ани Горенко этот 36-летний мужчина был интересен прежде всего потому, что он был поэтом, и поэтом настоящим. У него в доме Аня могла познакомиться и с теми поэти­ческими книгами, которых не было в ее собственной семье (где, кроме Державина и Некрасова, по ее собственному признанию, не было других поэтов). У Федорова была, напротив, прекрасная библиотека, почетное место в которой занимали стихи его ближайшего приятеля — Ивана Бунина. Думаю, что заочное знакомство со стихами Бунина произошло у Ахматовой именно тогда — в 1904 году. В первом опубликованном стихотворении Ахматовой (за подписью “Анна Г.”) “На руке его много блестящих колец” можно обнаружить следы влияния стихов A. M. Федорова. Ничего удивительного нет и в том, что и переклички с бунинскими стихами обнаруживаются в ранней лирике Ахматовой. С той разницей, что Федоров был “свой” поэт, сосед по даче, а Бунин — столичный мэтр.

В июне 1906 года Ахматова гостит в Лустдорфе у тетки Аспазии (Евгении) Антоновны Арнольд. Отношения с A. M. Федоровым продолжаются, но, похоже, Анна уже не воспринимает его всерьез. “Летом Феодоров опять целовал меня, клялся, что любит, и от него опять пахло обедом”, — не без юмора сообщает Анна С. В. фон Штейну (2, 179).

Но легкомысленность Федорова ни для кого не была тайной. К тому же он был женатым человеком, счастливым отцом, и отношения с ним девушки, вдвое его моложе, вряд ли могли закончиться чем-нибудь серьезным. Бунин выигрывал у Федорова во всем: он был более знаменит, более молод, наконец, он в это время был свободным человеком. Будучи в это же время в Лустдорфе, он мог видеть “девочку с ангельским лицом”, мог и быть ей представлен. Ну а то, что он был о ней наслышан, этого отрицать почти невозможно. Не таким Федоров был человеком, чтобы промолчать о своих приключениях с девочками, да еще и не прихвастнуть при этом!

И Бунину, возможно, было досадно, что юная начинающая поэтесса выбрала не его, а его легкомысленного приятеля.

Не досада ли явилась причиной рождения злой эпиграммы, написанной позднее, когда юная Аня Горенко стала уже известной поэтессой Анной Ахматовой? Эту эпиграмму мы знаем, собственно говоря, только из уст самой Ахматовой. Она не только знала ее наизусть, но и распространяла среди своих друзей много лет спустя. Своему секретарю Анатолию Найману она рассказала: “Бунин сочинил эпиграмму на меня:

Любовное свидание с Ахматовой

Всегда кончается тоской:

Как эту даму ни обхватывай.

Доска останется доской.

А что? По-моему, удачно”6.

Канонический текст эпиграммы мне неизвестен. В сочинениях Бунина она не печатается. В интерпретации Ахматовой она звучала, по-видимому, с некоторыми вариациями. Арсений Александрович Тарковский мне говорил, что Анна Андреевна читала эту эпиграмму и ему, но запомнил он ее в несколько ином варианте:

Увы, но от любви Ахматовой

Ты все ж откажешься с тоской.

Как ни люби, как ни обхватывай,

Доска останется доской.