Помыслите ценность, удесятеренную против уже вполне убедившего вас в своей мировой значимости русского писателя, — и вы поймете, сколь ценен, следовательно, тот, кто этому писателю является не вполне очевидным для вас образцом... Конечно, и тут не все так уж просто. И Чехова, пусть это и странно, но приходится приводить как весьма облегчающий дело пример: не потому, что он “элементарен”, и не потому, что это Пушкин, уменьшенный ровно во столько-то раз, а потому, что его всемирный авторитет ясен заведомо. Возможно — и неспособно настроить на благодушный покой — резко иное: ибо неполна разгаданность для мира, доставшаяся даже и наследникам Пушкина, а не только ему самому. Неоцененность, непереводимость есть и их прискорбный фатум. И не обескураживает лишь одно: эта фатальность — есть все тот же, что и в случае самого Пушкина, довод за совершенно особое достоинство и их искусства.

Такое прямое родовое клеймо на меньших, но верных братьях — наследниках великана — это и их рок, и им же аттестация. И постольку, поскольку не изобилие переводов и не “международное признание” для частных лиц, а сохранение жизни и самостоянья-величия всей стране является мировой задачей (повторим: мировой задачей, а не потугой тщеславия), почему не видеть и в вышеуказанном роковом обстоятельстве свое положительное содержание.

Но если все-таки и имена, и лица хоть как-то важны и достойны, то остается поставить несколько вопросов. Каким же именно русским поэтам не вполне повезло с зарубежными переводами? Кому не везет подчас и с “зарубежной прессой”, не говоря уже о прискорбной слабости зарубежного их литературо­ведческого признания и лоббирования?

Не тем ли, в ком сегодня ясней, чем в других, даже малое богатейше предста­вительствует за незавершенную цельность национальной жизни?

Вероятно, именно им. Во всяком случае, применительно к Есенину, к Николаю Рубцову, к Анатолию Передрееву и к Юрию Кузнецову то допущение, что подобным образом “не везет” самому коренному и подлинному, не кажется суетным. Изощренный тысячелетиями нюхательный дар чует в них правду, чует русский дух — и по-своему правильно делает, что не способствует их переводу. Но даже если бы, наоборот, способствовал, все равно вне русского языка они окажутся какими-то опресноками, как православие без русскости.

Михаил Кралин • "Двух голосов перекличка" (Наш современник N6 2002)

Михаил КРАЛИН

“ДВУХ ГОЛОСОВ ПЕРЕКЛИЧКА”

(ИВАН БУНИН И АННА АХМАТОВА)

Друг о друге мы молчать умеем...

А. Ахматова

Два больших мастера русской литературы XX века были дальними родственниками, что далеко не всегда берется во внимание исследователями их творчества. “‘В семье никто, сколько видит глаз кругом, стихи не писал, только первая русская поэтесса Анна Бунина была теткой моего деда Эразма Ивановича Стогова”, — писала Анна Ахматова1. А Бунин отмечал в своей автобиографической заметке: “Род наш дал России немало видных деятелей на поприще государст­венном, воевод, стольников и “в иных чинах”, а в области литературной известны Анна Бунина, которую Карамзин называл русской Сафо, и Василий Жуковский...”2 Тaким образом, получается, что по Анне Буниной они были пусть в дальнем, но в родстве. В характерах, в жизненном поведении этих мастеров было немало сходного, что почему-то до сих пор никем не учитывалось.

Почему?

Да потому, видимо, что в глаза бросалась декларируемая, вызывающая неприязнь их друг к другу. О ее причинах тоже стоит подуматъ. Причины были не на поверхности. Личное в них переплелось с литературной политикой так, что одно от другого отделить не всегда возможно. А многое вообще осталось невысказанным. “Друг о друге мы молчать умеем”, — как сказала Ахматова совсем по другому поводу. Но чем более скрыто личное в их взаимоотношениях, тем важнее и значительнее проступает их творческое сродство! Тема “Бунин и Ахматова” особенно, на наш взгляд, важна и потому, что существует как бы “поверх барьеров” (в том числе и биографических).

Всегда ли поэту можно верить на слово? Особенно поэту — женщине?

“Я не люблю стихов Бунина”, — такие высказывания из уcт Ахматовой исходили в разные годы, но всегда с упорной, не допускающей возражений категоричностью. Этим “не люблю” она словно хотела воздвигнуть некую стену между ними как поэтами, чтобы никто и не пытался их, не дай Бог, сравнивать. Потому что, когда начинаешь сравнивать, тут-то и возникает неизбежное “не верю!”

Более того, осмелюсь предположить, что именно в связи с Буниным возникает и крепнет с годами в творчестве Ахматовой ее основная тема — тема невстречи.

Он не станет мне милым мужем,

     Но мы с ним такое заслужим,

          Что смутится Двадцатый Век.

          (“Поэма без героя”. 1, 321)