Читаем Наш город полностью

Стоят, смотрю, все кругом обалделые, рты разиня, словно на чудо какое пялятся. Да и то — чудо. Не бывало еще делов таких в нашем городе.

А тут вдруг Чекалкина купца сын басом таким немазанным как ляпнет:

— Это еще милостиво с тобой, Алексей Парфеныч, разделались.

Все к нему.

— Как милостиво? Что сморозил?

А купецкий сын:

— Да бате, — говорит — мому чижалее послушание от них выпало!

Как выпало? Что, парень, брешешь?

А купецкий сын тряхнул головой:

— Эх, была, не была! Все равно — раз что теперь закону известии. Ограбили мого батю-то третьего дня почище тебя, Алексей Парфеныч, тоже с пистолетами, да с электричеством. Всем, видно, череда пришла.

У всех тут поджилки дрогнули, и сердце вниз шелохнулось.

Есть, значит, другая жизнь! Тут вот идет мимо всех и не видать никому, — поди знай, где она? Всем, видимо, черед пришел.

От поясницы к затылку у всех, я думаю, мурашки ледяные пошли.

— Да ты што молчал до сей поры, начальству зачем не заявил? Ты что. — с ними, социлистами, что ли? Ты в моей беде повинен. Из-за тебя и меня ограбили! Зачем полиции не заявил! Сам социлист, сам грабитель!

Во как набросился на него купец, а тот ему:

— Да вы, говорит, Алексей Парфеныч, не волнуйтесь, а сначала дослушайте. Батю-то моего почище вашего ограбили, да еще клятву наложили под страхом смерти молчать и никому ничего не говорить. Как с делали свое дело, денежки-то припрягали, так один и говорит (то-ли который поболе, то-ли который помене, — этого уж батя-то мой в страхах не разобрал). Так вот, говорит, повернись, говорит, милый человек, задом ко мне, а лицом к лампаде и не шелохнись, а нет — пуля тебе будет немедленная и конец. Да говорит, коли сегодня жив останешься, то молчи как рыба, а нет — пуля тебе обязательная. Ну, батя мой, знамо, пули-то забоялся, да как был в подшанниках, лицом к лампаде, а спиной к двери, так и стоит. Господи, думает, хоть бы только ушли поскорее. А те, разбойники, ни тебе ушли, ни тебе нет. Тихо за спиной, и поди знай: может пуля тебя дожидает немедленная! Забоялся батя мой пули-то этой самой, стоит — не шелохнется, а они, разбойники, ни тебе ушли, ни тебе нет. Тихо. Поди, знай, может пуля-то немедленная тут как тут. Так батя-то мой, как был в подштанниках, до самого утра и достоял.

Кончил купецкий сын рассказывать, а я и себя не помнил. Рядом со мной товарищ мой стоял, Ленька. Тоже видно себя не помнил, не дышал даже, а только купецкий сын договорил, — он как прыгнет чуть не головы выше, да как заорет:

— Вот здорово старика обтяпали!

А сзади ему Митрий Михайлов как даст по затылку. Так с Леньки раж и сошел.

— Но, ты, чево дерешься!

И отошел Ленька к сторонке. А я тоже к нему пробрался.

— Ах, молодцы! Да вот уж действительно здорово купца обтяпали. Я и не думал, что когда-нибудь так можно…

VII

Дома узналось, что спектакль испортился. Пашку сделали главным, а он ничего не делает, а вчерась драку завел и ругался со всеми нехорошо.

Афишу, говорят, выдумали, что с участием петербургского артиста, а Пашка вдруг говорит: не желаю. Не может, говорит, у вас роли такой быть, которую бы мне играть было не позорно.

Да мне на Пашку-то в роде как наплевать было.

Смотрю, а тот самый Ленька с Серегой, тоже мальчишкой, навстречу шагают, да так шагают, словно их гонит кто да бежать не велит. А Серега мне:

— Эй, Санька! Иди, Ленька чего знает.

Идем. А Ленька, смотрю, задыхается даже от того, что знает. Пошли к нам за баню.

— Ну, что? говори!

А у Леньки дыхания нет. Во чего знает! Большое, значит, дело. И у меня, чувствую, дыханье пропало и посреди слова глотнуть хочется. А глотать нечего — сухо.

Знаю, все теперь может случиться, а что не знаю!

А Ленька:

— Нет, — говорит — нельзя здесь… На… сеновале… надо.

На сеновал пошли. К вечеру было. Лестница темная, а как забрались, дымом золотым от сена ударило и в нос и в рот. Лоб-то у сеновала щелявый был, и солнце в щели золотыми линеечками всех нас исполосовало. Ленька с Серегой ходят по сену, все в золоте движутся, ищут места где сесть, а линеечки золотые по ним все бегают вверх-вниз, вверх-вниз, по лицу, по рубахе — везде.

Сели. А Ленька, сам не свой от дыханья, говорит:

— Шалаш надо делать!

— Шалаш?

— Шалаш. У вас в малиннике шалаш надо делать.

Помолчал, а мы не знаем — ответить что. Почему шалаш?

— Шалаш! Разносить все будут… Бомбы подложены…

Помутилось у меня все. Какие бомбы? Неужели такое!

— Начнут с собора Везде бомбы подложены, все разнесут, все. Под лавки тоже бомбы подложены, под всех купцов тоже бомбы… Послезавтра начнут… Каланчу, колокольни — все. Шалаш надо делать, вас в малиннике. Никто знать не будет. Из гороху шалаш будет.

VIII

Малинник в нашем огороде большущий, густой как лес дремучий, и в нем — все может быть — и звери могли бы водиться.

Тут и начался наш шалаш.