19 февраля 1814 года Наполеон гневно отчитал нового министра полиции Савари, герцога де Ровиго: «Газеты редактируются без всякого смысла. Прилично ли в настоя- щий момент говорить, что у меня было мало войска, что я победил, внезапно нагрянув на неприятеля, что мы были один против трех? Нужно, действительно, чтобы вы в Париже потеряли голову, чтобы говорить подобные вещи, когда я всюду говорю, что у меня 300 тысяч человек, когда неприятель этому верит и когда нужно говорить это до пресыщения. Я создал бюро для руководства газетами, что же оно не видит этих статей? Вы могли бы знать, что здесь идет дело не о пустом тщеславии, и что одно из первых правил войны заключается в том, чтобы преувеличивать, а не уменьшать свои силы. Но как заставить понять это поэтов, которые стараются польстить мне и национальному самолюбию вместо того, чтобы стремиться делать дело. Мне кажется, <…> если бы вы отнеслись к этому с некоторым вниманием, то подобные статьи, которые суть не просто глупости, но губительные глупости, никогда не были бы напечатаны»[114].

После того, как Наполеон признал свое поражение и отрекся от престола, Сенат опубликовал указ, в котором говорилось о полной свободе печати, «за исключением законной репрессии за преступления, которые могут произойти из-за злоупотребления этой свободой».

В указе также говорилось о том, что свобода прессы – это одно из прав народа, что она «постоянно подвергалась насильственной цензуре Наполеона Бонапарта», а он «всегда прибегал к типографскому станку, чтобы наполнять Францию и Европу искаженными известиями, ложными началами, учением в пользу деспотизма, оскорблениями иностранных правительств» и т. д.

А в марте 1815 года Наполеон неожиданно покинул остров Эльба и возвратился в Париж. И тут же был издан декрет от 22 апреля 1815 года «О свободе печати». И якобы теперь взгляды Наполеона полностью переменились, и он стал верить в то, что свобода печати – это абсолютное благо, и он готов отстаивать эти принципы…

Но битва при Ватерлоо поставила крест на судьбе Наполеона. И практически тут же восстановленный Journal des débats использовал все имевшиеся во французском языке бранные эпитеты для оскорбления и осмеяния того, перед кем эта газета еще совсем недавно униженно пресмыкалась.

Глава четырнадцатая

Развод с Жозефиной

Фирмен Массо. Портрет императрицы Жозефины. 1812

Анри Фредерик Шопин. Развод императрицы Жозефины. 1843

Жак-Луи Давид. Портрет императора Наполеона. 1812

Напомним, что Наполеон познакомился со своей будущей женой Жозефиной де Богарне в ноябре 1795 года. Вскоре они поженились. Однако годы шли, а детей у них не было, и рано или поздно должен был встать вопрос о разводе этих действительно любивших друг друга людей. Почему? Да потому что слишком уж много аргументов «против» оказалось у этого брака. Во-первых, категорически против креолки был весь клан Бонапартов, открыто объявивший войну той, кого в корсиканском семействе посчитали самозванкой. Во-вторых, как выяснилось, Жозефина не могла больше иметь детей, а ставшему императором Наполеону непременно нужен был наследник. В-третьих, на развод с Жозефиной Наполеона толкали его министры и политики, искавшие возможности укрепления через новый брак необходимого Франции союза с Россией или с Австрией.

В результате, человеческое чувство уступило место государственным соображениям и целесообразности. Решение о разводе созрело уже в 1807 году, а прошедшие после этого два года были полны горьких переживаний: доводами «за» были политика и интересы Франции, доводами «против» – любовь и жалость. Без сомнения, это решение было одним из самых трудных в жизни Наполеона, и оно потребовало от него нечеловеческого напряжения сил.

* * *

Наполеон почти до конца 1809 года медлил с решительным объяснением. Наконец, в последний день ноября он объявил той, которую всегда так любил, что намерен ее покинуть.

Историк Поль-Матье Лоран (Лоран де л’Ардеш) пишет:

«Это случилось 30 ноября 1809 года. В этот день император и императрица обедали вместе; он был мрачен и задумчив, она грустна и молчалива. После обеда присутствовавшие оставили их наедине.

– Жозефина, милая Жозефина, – сказал, наконец, Наполеон, – ты знаешь, я любил тебя!.. Тебе, одной тебе обязан я всеми минутами счастья, которые имел в жизни. Жозефина, моя судьба побеждает мою волю. Перед выгодами Франции я должен заглушить самый голос сердца»[115].

По словам Рональда Делдерфилда, Жозефина «приняла эти прозрачные намеки с неловким молчанием»[116].

Прозрачные намеки? Интересная трактовка…

Когда муж говорит, что намерен жениться на «брюхе», что династия без наследника – это династия без фундамента, что высшие государственные интересы требуют, чтобы у него был ребенок, разве это намеки? Для неспособной больше иметь детей жены, к сожалению, это – не намеки, это – приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Собственно, Жозефина в глубине души уже давно была готова к этому. И все же заявление Наполеона стало для нее страшным ударом.