Читаем Наполеон полностью

К этому он добавил, обращаясь лично к Жозефу Фуше: «У вас есть люди, способные написать на эту очень важную тему пять-шесть хороших статей, которые дадут хорошее направление общественному мнению»[110].

Все предельно четко и ясно!

Пресса, раз уж она должна была существовать, обязана была сделаться органом его личного мнения, и только.

Протестовать никто не посмел.

Но в 1810 году Наполеон задумал новые меры по обузданию печати. В частности, 5 февраля 1810 года он учредил должность особого «главного директора», который должен был находиться под прямым начальством министра внутренних дел и заведовать «всем, что относится к печатанию и к книжной торговле». Тем же декретом устанавливалось, что число типографий в Париже не должно превышать 60, число типографий в департаментах тоже должно быть впредь фиксировано (но точная цифра пока не приводилась). Министр должен был решить, какие именно из существующих типографий должны закрыться. При этом предусмотрительно указывалось, что владельцы этих внезапно закрываемых типографий получат вознаграждение из средств тех типографий, которые не будут закрыты.

Главным директором печати был назначен член Государственного Совета Жозеф-Мари Порталис, а в подмогу ему дали девять императорских цензоров.

1810 году вообще суждено было стать памятным в истории французской печати. Наполеон стоял на вершине могущества и славы, вся Европа перед ним преклонялась, но ему этого было мало, и 3 августа он подписал декрет, которым разрешал издавать в каждом департаменте (кроме департамента Сены) лишь одну газету и ставил эту газету под власть местного префекта, который мог разрешать или запрещать выход номеров, назначать главного редактора, редактировать тексты и т. д.

Но и это показалось императору слишком либеральной мерой.

В конце 1810 года был составлен проект декрета о газетах, издающихся в Париже. Согласно этому декрету, число газет в Париже, публикующих политические или внутренние известия, сводилось к трем, начиная с 1 января 1811 года (Journal de l’Empire, Le Publiciste и La Gazette de France).

А что же было делать с остальными? Очень просто: министры внутренних дел и полиции должны были представить в 15-дневный срок на одобрение Наполеона «все меры, необходимые для соединения уничтоженных газет с сохраненными».

Социолог и публицист В. В. Берви-Флеровский по этому поводу пишет: «Сделав из журнального дела монополию, Наполеон употребил журналы как средство для обогащения своих родственников, сделав их пайщиками в самых распространенных газетах <…> Франция замолчала, умственное движение в ней прекратилось, и Наполеон начал делать такие вещи, которые были бы простительны разве только для умалишенного, ради его болезненного состояния. Когда журналы отказывались льстить и ограничивались только тем, что удерживались от всякой оппозиции, их запрещали и конфисковали. Пресса была окончательно подавлена и скована; но Наполеону казалось, что этого все еще мало, и постоянно появлялись новые законы»[111].

А вот мнение Е. В. Тарле: «Смертный час для всех почти газет пробил в 1811 году. Издатели были объяты трепетом, едва только пронесся слух о предстоящем закрытии почти всех газет. Некоторые бросились с самыми униженными мольбами в министерство полиции, другие обнародовали торжественные манифесты с изъявлением своих чувств к правительству. Вот образчик: Journal du soir существует уже двадцать лет… Никогда он не был ни приостановлен, ни арестован. У него четыре тысячи подписчиков… Его дух – в том, чтобы не высказывать политических мнений, кроме тех, которые правительство считает подходящим распространять <…> Он обязан своим процветанием своему постоянному беспристрастию и своей осторожности, именно этим, кажется, он приобрел права на благосклонное покровительство правительства, которому никогда не был в тягость, в котором никогда не возбуждал неудовольствия». Но и этого мало: Journal du soir хотел бы отныне стать совсем правительственным и быть еще полезнее казне и т. д. Все эти изъявления чувств не помогли, и Journal du soir был, в числе прочих, уничтожен. Вообще на Наполеона никакие унижения со стороны представителей прессы нисколько не действовали. Общий тон насмешливой грубости и нескрываемого презрения к печати никогда у него не менялся сколько-нибудь заметно»[112].

В 1811 году дело было завершено: декретами от 18 февраля и 17 сентября Наполеон просто конфисковал уцелевшие газеты, то есть экспроприировал их у собственников и передал право владения казне и им же самим назначенным «акционерам».

В конечном итоге, в 1811 году в Париже осталось всего четыре ежедневные газеты (Journal de l’Empire, Journal de Paris, La Gazette de France и Moniteur[113]).