— Что бы там ни было, — стояла на своем Камита, — мы вас не отпустим. Запомните, завтра, в семь вечера, вам надлежит явиться на берег Гауи к спасательной станции. Торжество намечено провести под открытым небом, начнется точно в назначенное время. Придете?

— Нет.

— Спасибо. Все ясно. Мы ждем.

Выбравшись из квартиры, он вздохнул с облегчением и про себя подумал, что отделался сравнительно легко. Словно наглотавшийся воды утопающий, нетвердым шагом выбрался он на спасительный берег. Нечто похожее он испытал в школе после выпускного экзамена по химии. Теперь все позади. Теперь сам черт ему не страшен. Он вырвался. Дверь за ним затворилась. Как хорошо! А уши еще пылают.

Сбегать по лестнице было приятно, было в том даже какое-то упоение, ноги сами несли его, он ринулся вниз, словно вода в открытый шлюз. А может, он попросту убегал с позором?

У окна, на лестничной площадке, стояла девушка. Никак не попадет в квартиру. Тот миг, когда он поднимался вверх по лестнице — как давно это было! — он успел начисто забыть. А эта бедняжка все стоит. Так она, пожалуй, и состарится на лестнице.

— Ваши дамы еще загорают?

Пройти молча показалось неприличным хотя бы потому, что перед этим они перекинулись несколькими фразами. Нет, в самом деле, все в порядке. Вот он идет спортивным, бодрым шагом, он улыбается, он шутит... Конечно же, пустопорожнее начало его разговора с Марикой она слышала.

— Загорают. А я книжку дочитала. Ну, что, встретил?

— По крайней мере, разузнал.

— Видишь как, а я тебе наврала. Что никого в квартире нет. Иной раз и сама не знаешь, где соврешь...

— Э, пустяки, не имеет значения. Могу вам предложить газету с коротким рассказом.

— Спасибо. Читаю только детективы.

— Неужели?

— Увлекательно, а главное, конец всегда счастливый. Загадки разгаданы, виновные наказаны.

— В таком случае, ничем не смогу вам помочь,

— А хочешь попробовать?

— Читать детективы?

— Нет, помочь.

Она проворно распахнула створки рамы.

— Видишь, дверь на балконе открыта...

Он инстинктивно глянул вниз. Под окном заросший сорняком газон, посередине клумба, обложенная кирпичами. Высота не бог весть какая, но посмотришь — и мороз по коже.

— Ключ лежит на столе. Что, попробуешь? — она произнесла это с нарочитым безразличием, будто просила достать с полки чемодан или что-то еще более незначительное.

— Где? На балконе?

Неужто она всерьез? Ничего невозможного, конечно, нет. С виду карниз довольно широк. «О чем речь! Один момент, такие пустяки!» И как бы он себя великолепно чувствовал, небрежно перекинув ключ с балкона. Покрепче ухватиться за перила, перемахнуть через балюстраду, и ты в комнате... Ответить «нет» язык не поворачивался. Однако рисковать из-за такого пустяка... Другое дело, если б, скажем, речь шла о спасении человека.

— Все ясно, не полезешь...

— Да вот думаю, стоит ли?

— Уж я платить не собираюсь. А ты не здешний, сразу видно.

— Это почему же?

— Больно долго соображаешь. И не знаешь, как парни к девчатам в общежитие через балконы лазят. Смотри, как это делается.

Она высунулась из окна, перебросила на балкон книжку. Затем скинула босоножки, швырнула их туда же. Подтянула кверху ситцевое платьице, блеснули округлые ляжки, белые штанишки, и миг спустя она уже висела на карнизе. Все произошло настолько быстро, он и опомниться не успел. Хотел было удержать ее, да поздно. Снизу донесся сдавленный крик:

— Смотрите, где Либа! Держись ты, шальная!

Когда он снова поднял глаза, она уже собирала свои вещи на балконе.

— Ну, видишь, все просто, правда?

— Да... Как в цирке. У вас талант.

А про себя подумал: шальная, ей-богу, шальная.

И побежал вниз по лестнице, прислушиваясь к топоту собственных ног.

2

Самым большим его недостатком было так называемое «остроумие на лестнице», в чем снова и снова приходилось убеждаться. Лучшие мысли являлись всегда с опозданием. И, наверно, потому ему нравилось больше писать письма, где каждую фразу можно было спокойно продумать, отточить, переставить. А в разговоре с глазу на глаз он обычно терялся, мысли мешались и путались, он нес такую околесицу, что потом, вспоминая, готов был от стыда сквозь землю провалиться. Зато оставшись наедине и мысленно повторяя весь разговор, он находил и нужные слова, и нужный тон, блистал остроумием. Наедине с самим собой — тут он прокручивал блестящие диалоги, точно Фанфан-Тюльпан, сыпал остротами, и неприятные воспоминания понемногу разукрашивались фантазиями. У меня ж на языке это вертелось, чуть-чуть не сказал...

Недостаток его был и в том, что он чересчур легко сдавался, слишком быстро отступал.