Читаем Нагота полностью

— Зачем?

— По целому ряду причин. В пятницу вечером вернуться в душную Ригу было б непростительной глупостью — начнем хотя бы с этого. Во-вторых, из чистого любопытства. Вдруг отыщется сочинитель писем?

— Ты хочешь сказать «сочинительница», — поправила Марика.

— Ну хорошо, допустим, сочинительница. — Тенисон сохранял удивительное спокойствие. — В-третьих, никогда и ни в чем не надо торопиться. Особенно, когда речь идет о женщинах.

— И все-таки я уеду.

— На вашем месте я бы остался, Александр Драйска. Честное слово! По крайней мере, до воскресенья, до вечера. Верно, Марика?

— А почему бы и нет? Рандава — чудесный городок. За тонкой дверью на лестнице послышались голоса.

Немного погодя раздался громкий стук, и кто-то, просунув голову в прихожую, с преувеличенной вежливостью осведомился, можно ли войти. После чего в комнату ворвались три совершенно разнородные особы: кокетливая, стройная и, несомненно, миловидная брюнетка, словно сошедшая со страницы журнала мод; вторая — невысокая, угловатая, но довольно бойкая, этакая пацанка-переросток; и третья — нечто робкое, смущенное, с косичками на школьный лад.

— Ну вот и отлично, — сказала Марика, — боевой расчет каюты в полном составе.

— Дополненный кое-кем из посторонних. — Стройная брюнетка стрельнула подведенными глазами.

— Да, у нас гость. Знакомьтесь — Александр Драйска, демобилизованный ефрейтор десантных войск. Я правильно вас представила?

— Как по книге.

— Очень приятно. — Брюнетка театральным жестом протянула руку, словно для поцелуя. — К. К., Камита Канцане.

Школьница с косичками зарделась еще больше и тихо обронила:

— Бирута.

Пацанка-переросток глянула исподлобья и с хрипотцой выдавила:

— Цауне.

— Быть может, Александр кому-то уже знаком? — Тенисон усмехнулся своей плутоватой, котовской улыбкой.

— В каком смысле? — отозвалась Камита.

Тенисон ответил не сразу, продолжая сверлить глазами девушек. Все, казалось, были удивлены.

— Он пишет стихи. Печатается в журнале «Лиесма».

— Да что вы? Как здорово!

Камита, приосанившись, выпятив грудь, встала перед ним.

— Подумать только, в глаза не видела живого поэта. Прошлой осенью один выступал в Доме культуры, но как раз была моя смена. И знаете, как он о себе выразился? Я, говорит, цвет картофельный. Потрясающе, правда? Цвет картофельный с темными кудрями! Господи, да у нас в Рандаве и сорта такого нет. А скажите, вы очень своеобразны?

— С точки зрения агрономии?

— Ну такой, как Пушкин или Евтушенко? Со всеми слабостями, недостатками?

— Не думаю. Я типичный начинающий поэт.

— Что значит «типичный»? Поэт не может быть типичным. Тогда бы поэтами пруды прудили. Даже у нас в Рандаве.

— Ты, Камита, жутко заблуждаешься, если думаешь, что в Рандаве нет поэтов. — Цауне, присев на край кровати, машинально постукивала коленками друг о дружку. — В исполкоме работает Язеп Рускулис, а в Доме престарелых инвалидов уборщица сочиняет. Точно тебе говорю.

— Рускулис? — прыснула Камита. — Этот увалень, очкарик? Мамочки родные, держите меня, я падаю! Уж он-то, милая моя, и на картофельный цвет не потянет, втиснутый в брюки клубень, вот он кто.

— А я ваши стихи помню. — Бирута метнула в него взгляд и тотчас, смутившись, отвернулась, глянула еще раз, уже смелее, даже с этаким задором. — Первое стихотворение называлось «Полет на рассвете». Второе — про солдата на привале, он лежит в траве, смотрит на облака и видит фильм про дом родной. «Фильм старый, перевиданный, сейчас оборвется командой: «Встать!» А дальше про девушку, от которой вы ждете письма.

— Ну-ну, так что там дальше? Товарищ поэт, будьте человеком, — набросилась на него Камита.

— Не все ли равно? Не помню.

— Свои-то стихи?

— У меня исписано семь общих тетрадей.

— Это не самое страшное. — Тенисон скорчил скорбную мину. — Всего обидней то, что поэт досаднейшим образом намерен нас покинуть. С ближайшим поездом...

— Не бывать тому! — Голос Камиты был преисполнен гнева и непреклонной решимости. — Не позволим пренебречь нашей прекрасной Рандавой, тем более, что завтра день моего рождения. По сему случаю, считайте, расписание объявляется недействительным, все поезда из Рандавы отменяются.

— В этот день я в мыслях буду с вами.

— Боюсь, что в мыслях вы не сможете мне заменить хорошего партнера в танцах.

— Зато уж наверняка не отдавлю вам ноги.

Бирута как будто все еще старалась припомнить забытые строчки стихов.

— Нет, правда, вы уезжаете? — проговорила она. — Какая жалость! Вас в Рандаву привело какое-то важное дело? Должно быть, приехали познакомиться с нашим комбинатом?

— Нет, просто вздумалось прокатиться. Давно поездом не ездил.

— Неправду вы говорите. Стараетесь казаться веселым, а сами чем-то раздосадованы, по глазам вижу.

— А раз видишь, чего пристала к человеку! Ты что, прокурор? — презрительно бросила Цауне, уставившись в потолок. — Будто ты всегда правду говоришь. Значит, есть на то причина. И вообще, пошли вы все со своими расспросами. Что за провинциальная манера!