Читаем Наемники полностью

«Он поглощает все, подчиняя, что может, и, уничтожая то, что не может подчинить», — повторил Яраскрик.

«А ты среди тех, кто ему неподвластен», — добавил дроу.

— Как и ты, — вслух булькнул иллитид. — Башня Железной Воли и Пустого Разума, — произнес он формулу ментальной защиты, которой псионики пользовались, борясь друг с другом.

Киммуриэль досадливо крякнул, поняв, что иллитид только что заманил его в ловушку. Видимо, опасаясь, что дроу выдаст его Джарлаксу или кристаллу, Яраскрик вынудил его быть с ним заодно. Само собой, Киммуриэль тоже знал защитную формулу, и теперь, если Креншинибон попытается завладеть и его волей, он машинально активирует ее, поскольку знает теперь, в чем его защита. Ведь как у любого псионика, да и просто разумного существа, сознание Киммуриэля сразу восстало бы против такого вторжения.

Он тяжело глядел на иллитида, ненавидя его и при этом разделяя его опасения по поводу Креншинибона. Наверняка кристалл попытается установить над ним свою власть или уничтожить, но когда выяснится, что Киммуриэлю известны необходимые способы защиты, псионик сразу превратится во врага хрустального осколка.

— Ты будешь наблюдать за нами? — обратился он к иллитиду, надеясь, что тот скажет «да».

Он почувствовал, как сквозь него прокатилась волна неопределенных неясных мыслей, из которых понятно было лишь то, что иллитид намерен наблюдать за кристаллом.

Таким образом, они стали сообщниками по необходимости.

* * *

— Мне она не нравится, — тонким голоском заявила взволнованная Двайвел Тиггервиллис, усаживаясь на освободившееся место Шарлотты за столиком Энтрери.

— Тебя оскорбляют ее высокий рост и красота? — съязвил убийца.

Двайвел бросила на него полный недоумения взгляд,

— Нет, ее двуличие, — ответила она. Энтрери чуть приподнял бровь. Разве в подпольном мире Калимпорта все, включая самого убийцу и Двайвел, не ведут двойную игру?

Если оградиться от всех двуличных, останешься в полном одиночестве.

— Это другой случай, — промолвила Двайвел, взмахом руки остановив официанта и взяв с подноса бокал.

— Значит, дело все-таки в росте и красоте, — усмехнулся Энтрери.

Собственная шутка его немного позабавила, и при этом он вдруг осознал странную вещь: с Двайвел он мог разговаривать в таком тоне и часто позволял себе это. Артемис, сколько себя помнил, не встречал людей, с которыми мог бы непринужденно болтать. Но с этой малышкой он чувствовал себя настолько легко, что даже подумывал нанять чародея, чтобы выяснить, не применяет ли она какие-то особые чары. Собственно, он сразу же положил левую руку на затянутый в перчатку кулак и мгновенно сосредоточился, чтобы почувствовать, не исходят ли от Двайвел какие-либо магические излучения.

Но от маленькой женщины исходили лишь искренние дружеские чувства, казавшиеся Энтрери еще более загадочными, чем любое волшебство.

— Я всегда завидовала женщинам вашей расы, — едко ответила Двайвел, сохраняя при этом совершенно невозмутимое лицо. — Они такие высоченные, на них даже огр мог бы запасть.

Энтрери хохотнул. Такое с ним редко случалось, и он не преминул это отметить.

— Между Шарлоттой и другими людьми, включая тебя, есть огромная разница, — продолжала хафлинг. — Все мы ведем каждый свою игру, иначе нам не выжить, все мы обманываем, водим за нос, замышляем что-то, сбиваем с толку, путаем правду с ложью, добиваясь каких-то своих целей. Другое дело, что цели у всех разные. Тебя я понимаю. Я знаю, чего ты хочешь, к чему стремишься, и знаю, что могу попрощаться с жизнью, если помешаю тебе в их достижении. Но так же твердо я знаю и то, что, пока я не мешаю, ни один из твоих клинков меня не коснется.

— А ведь и Дондон так думал, — вставил Энтрери.

Дондон Тиггервиллис был родственником Двайвел и в прошлом — ближайшим приятелем убийцы. Тем не менее, Энтрери убил этого жалкого хафлинга, вернувшись в Калимпорт после последней схватки с Дзиртом До'Урденом.

— Можешь мне поверить, самого Дондона то, что ты сделал, не удивило бы, — бросила Двайвел. — Он был хорошим другом, и наверняка убил бы тебя, окажись ты в таком же положении, что и он. Ты оказал ему услугу.

Энтрери пожал плечами, не зная, согласиться ли, поскольку до сих пор сомневался в том, что заставило его так поступить. Убил ли он Дондона затем, чтобы избавить его от самого себя, ставшего самому себе обузой, обжору, который был не в силах передвигаться по комнате? Или же он убил его, потому что не в состоянии был смотреть на развалину, в которую превратился хафлинг, убил за то, что он так низко пал?

— Шарлотте нельзя верить, потому что тебе никогда не понять ее истинных целей и намерений, — продолжала Двайвел. — Да, как и многие другие, она хочет власти. Но понять, где она надеется ее найти, невозможно. Верность ей неведома. Ради более выгодной сделки она растопчет любого и каждого,

Энтрери кивнул в знак согласия. Шарлотта никогда не нравилась ему, и, как и Двайвел, он никогда не верил ей ни на йоту. У Шарлотты Весперс не было ни принципов, ни правил, одно лишь бесконечное себялюбие.