И наоборот, когда во время одной из остановок в Париже принцесса коротко сошлась с сотрудником русского посольства reveur et timide[7] Иваном Бецким[8], деньги от него взять отказалась наотрез, хотя впоследствии и пожалела о том. Всю их недолгую связь с Бецким освещала не столько сексуальная, сколько интеллектуальная симпатия: этот русский умел на редкость проникновенно слушать, и вообще у русских было какое-то своеобразное обхождение. Словом, совсем другая культура.

Если не возводить так называемую напраслину, сексуальные контакты (которых хотя и не чуралась) большого интереса у Иоганны-Елизаветы не вызывали. Раз надо, значит, надо, хотя соглашалась она исключительно в интересах дела, всякий раз боясь забеременеть. Ведь если, не дай Бог, что произойдёт, — мчись тогда в постылый Штеттин, укладывайся под мужа, изображай припадок страсти. Нет уж, спасибочки... А кто-нибудь из проницательных мужчин вроде этого хама фон Лембке будет ещё потом бросать испытующие взгляды, от которых всякий раз у неё мороз по коже. Что он знает, о чём догадывается, про что говорит с мужем? Прошу покорно уволить! Будут потом всякие трепать языками, намекая, мол, что cette femme est belle a la chandelle[9]...

Парижская встреча с Бецким запала в душу, поскольку это довольно случайное знакомство оказалось в сложной связи с теми (даже Христиану избегала поверять) неоформленными до конца мечтами, которые вызывала у принцессы Россия, огромная — как говорили — и несколько дикая страна на юг от Швеции, где-то за Голштинией. Там, говорили, столица в несколько раз больше Штеттина. А россыпей алмазных в лесах — как украшений в берлинской ювелирной лавке. Если не врут, конечно.

И ведь к этому богатству имелись некоторые подходы, сколь бы эфемерными они Христиану-Августу ни казались. Вот, скажем, брат Иоганны[10] — он когда-то был посватан за дочь русского царя Петра, и, хотя умер за считанные дни до собственной свадьбы, при русском дворе иногда вспоминали о несчастном и весьма стеснённом в материальном плане семействе покойного (а ведь, страшно подумать, ведь мог бы великим князем, пожалуй, заделаться). Сколь редким и эпизодическим ни был обмен письмами между принцессой и русским двором, всякая весточка от русских способствовала поддержанию надежд. Каких именно надежд? На что? Иоганна и себе не могла ответить, однако надеялась и ожидала писем с Востока.

Или же вот кузен Иоганны. У него от другой дочери Петра Великого сын родился[11]: может, тут судьба что-нибудь подбросит? Господи, ведь где-то на земле должно же быть везение?1 Или принцессе так и суждено ругаться с мужем да лебезить перед влиятельными родственничками?

Если в чём-нибудь интересы Христиана-Августа и Иоганны-Елизаветы и совпадали, гак разве что в вопросе о наследнике: таковой нужен был до чрезвычайности. Рождение мальчика делало реальным приобретение Ангальт-Цербстского княжества: даже не приобретение, а как бы это поточнее выразиться... Как бы представители более весомых фамилий втайне над Иоганной ни издевались (хорошо издеваться, когда денег некуда девать), но сколь угодно проблематичный Ангальт-Цербстский трон всё-таки будет много лучше наличного mediocrite[12]. А как говорят умные люди, для того, чтобы влезть на дерево, любая ветка пригодится.

5

По настоятельному совету фон Лембке утомлённый нервозным ожиданием Христиан-Август, решив поменять обстановку, отправился в казармы своего 8-го пехотного полка. В сонной полуденной тишине Штеттина и за двадцать шагов от дома он ещё слышал истошные крики жены.

Определённая неловкость возникла несколько раз в гарнизоне: встреченные коллеги-офицеры, увидев Христиана-Августа в новом мундире (так и не переоделся в обычную форму), бросались поздравлять, и всякий раз при такого рода встречах приходилось с виноватой улыбкой пояснять, что при всей его искренней готовности принять дружеские изъявления, пока ещё не пришло время, но всё равно он душевно, душевно, душевно благодарен за участие.

Из дома вестей всё ещё не было. Как бы для того, чтобы ещё более взвинтить принца и накалить и без того нервную атмосферу, часы на главной замковой башне отбивали каждые полчаса. Вот уже и темнеть начало, вот и гарнизонный плац, тщательно подметённый сегодняшними штрафниками, обезлюдел.

Подобно многим провинциальным городам, Штеттин отходил от дел и успокаивался рано. В девятом часу, не выдержав более сумеречного одиночества, Христиан-Август отправился домой, исподволь рассчитывая скоротать в пути минут двадцать, хотя в действительности не скоротал и десяти. Возле страшной двери (руки на коленях, волосы венчиком) сидела незнакомая женщина в монашеской одежде. У фон Лембке был утомлённый и несколько даже виноватый вид.

   — Схватки слабые. Мы ничего не можем сделать... — он развёл руками и как бы для поддержки посмотрел на неподвижно сидевшую женщину. Он в очередной раз вытащил из кармана свою золотую луковицу и перепроверил показания стрелок, чуть заметно покачав головой. — Но я думаю, что должна родить.