Читаем Набережная полностью

Люба. А я дальше Симферополя — ни разу… Правда, в круизы плавала, раза четыре — Сочи, Сухуми, Батуми. Я раньше пассажирским помощникам исключительно нравилась. Отдельная каюта с душем, бар до двадцати четырех, салфетки в ресторане как жестяные, накрахмаленные… (Неожиданно.) Может, мне на загранрейс наняться? Стюардессой или хоть, по бедности, официанткой?.. Приглашали неоднократно. Правда, теперь-то я навряд ли уже пассажирским помощникам понравлюсь, не та весовая категория.

С пляжа на набережную поднимаются, неся лежаки, Зоя и Тетя Зина.

Зоя(еще с лестницы). Сачкуете, девочки?!

Тетя Зина. Им бы только на чужом горбу в рай!..

Люба(быстро, вполголоса Алене). Зойке — ни слова!

Алена. Про что?

Люба. Про Пушкина. И вообще!

Алена(догадываясь). Любка, ты что надумала?..

Люба(вынула из кармана, сует ей деньги). Лучше сбегай-ка за сигаретами, курить нечего. Одна нога там, другая здесь!

Алена. Ой, Люба!..

Люба. Будут югославские, бери, фирма идет на убытки. Давай, давай! (Подталкивает ее в спину.)

Алена(уходя). Ой, Любка!.. (Ушла.)

Зоя и Тетя Зина уложили лежаки в штабель, присели рядом с Любой.

Зоя(вслед Алене). На «до востребования» забеги, посмотри для меня!

Тетя Зина(неодобрительно). Все ждешь?

Люба(агрессивно). И ждет! Завидно тебе?!

Тетя Зина(спокойно). Думаешь, я другая была?.. (Улыбнулась давнему воспоминанию.) Помню, сразу после войны, я еще совсем девчоночка была… Еще мины в море плавали, их, как кефаль, сетками ловили, пароходы по ночам не ходили, боялись… Санатории все разрушенные, одни камни… Ну вот, первые отдыхающие приехали, один весь в белом — штаны, рубашка, туфли, он их по утрам зубным порошком чистил, я подсмотрела. Весь белый-белый! Как в сказке!.. Так поверите, я за ним — а девчонка сопливая еще, босая, между прочим, обувки на всех сестер одна пара, — я за ним веревочкой ходила, как собачонка приблудная… Не за ним, а за белыми его штанами. Белые-белые!.. Какое у него лицо было — убей, не вспомню, а штаны как сейчас вижу. Вроде бы первый праздник в жизни… Ах, девочки, вы сами не знаете, какие счастливые!

Люба. Что белых штанов теперь вокруг навалом?

Тетя Зина. Что войны не помните…

Люба. Купила бы Люське своей белые джинсы, самый крик.

Тетя Зина(покорно). Куплю, куда я денусь… Чего я и мечтать не мечтала — все у нее будет!.. Только боюсь я за нее, ночью проснусь — страх разбирает! Набережная эта, чтоб ей провалиться!.. (Встала; Зое.) Пошли, еще ходку-другую сделаем, и шабаш, руки как свинцовые. Нечего рассиживаться!

Зоя и Тетя Зина ушли вниз, на пляж. Длинная пауза.

Люба(одна; про себя). «Здравствуйте, Игорь. Это уже восьмое письмо, которое я вам отправлю авиа. Получили вы те семь, или погода нелетная? Я решила вам писать каждые три дня на четвертый, получается два письма в неделю, не так-то и много. А от вас ни ответа, ни привета… Девочки удивляются, почему это я вам после всего, пишу на „вы“, а я и сама не знаю. Хотя мы неоднократно пили на брудершафт, я боюсь, что, если я вам буду „ты“, вы можете подумать, что я навязываюсь и так далее. И про любовь я вам никогда не писала, но про это вы сами должны догадаться. Есть цитата, кажется, Пушкина: „О любви не говори, о ней все сказано, сердце, полное любви, молчать обязано“. А может, и не Пушкин, но это не играет значения… (Подумала, поправила себя.) Не играет роли. Вообще-то, конечно, даже у нас уже зима, не говоря уже про Москву, может, погода и правда нелетная. Лучше я вам это письмо пошлю с „Эспаньолой“ — помните, кораблик, что стоит у нас намертво на набережной, там еще буфетчицей тетя Зина?.. Это верное дело… Сейчас скоро вечер, у нас сегодня субботник по уборке пляжа, на набережной никого нет, и я очень скучаю за вами… (Подумала, опять поправила себя.) По вас…».

На набережную выходит Люська, все с тем же ученическим портфелем в руке. Любу она поначалу не замечает и, пользуясь тем, что набережная совершенно пуста, замерла перед «Эспаньолой», не сводя с нее восторженных глаз. Люба тоже ее не сразу увидела.