Читаем Nabat_2 полностью

Тогда, от одиночества и желания слушать человеческий голос, Дронов поведал о радуге-змейке. Вместо привычного голоса Игнасио с ним заговорил сам великий магистр.

— Вы точно видели это?

— Абсолютно точно. Только посчитал, что мне почудилось.

— Когда это случилось?

Дронов высчитал день, когда прекратился дождь. После­довала пауза, и он подул в микрофончик.

— Брат Геннадий, подберите ровную площадку для при­ема самолета, сообщите нам и выставляйте радиомаяк. Зада­ние отменяется. Скоростнбй перехватчик будет за вами через шесть часов. Постарайтесь уложиться.

Он не спросил, ради чего такая спешка: не принято пере­спрашивать великого магистра, только пожал плечами недо­уменно.

Дронов взобрался на пологий склон, с его верхней точки обозрел окрестность. Километра за два налево ему пригляну­лась ровная полянка почти прямоугольной формы. Судя по всему, за ним выслали перехватчик с вертикальным взлетом. Посадочная площадка вполне подойдет. А вправо от полян­ки он сразу увидел озеро и что-то похожее на жилище у са­мого берега. Он даже фигурку разглядел, и —- разрази меня гром, если это была не женщина! Его неудержимо влекло вправо, но ослушаться он не посмел: время отмерено, овцы посчитаны, и —- разрази меня гром! — на женщин времени не оставалось. Если в такую даль отправили за ним перехват­чик, значит, есть дела, где женщинам места не остается. Рань­ше было нельзя, теперь поздно.

Спустившись со склона, он зашагал к поляне, насвисты­вая маршевый мотивчик. Рюкзак за спиной и выкладка не тянули, шагать было весело и не страшно. За него думали.

Мотивчик пришлось оборвать, едва он отшагал по рав­нине метров сто, не более. Плотно растущая трава, какой- то вымахавший до трех метров осокорь мешал двигаться, а почва под ногами проседала, мешая двигаться ходко, за­чавкала жадно.

«Болотина!» — отпрянул назад Дронов. Напрямую к по­лянке хода нет. А дорога в обход по топкому месту займет часа два. Быстро он продвигался к этой точке, отмахал игра­ючи до тысячи километров, а тут продвижение замедлилось до черепащьего и ничего придумать нельзя: руки и ноги ос­таются человеческими.