Пассажирская баржа должна была доставить юных краеведов до притока Иленги — реки Луканихи, а там уж они двинутся вверх по этой безлюдной речке на своих шитиках, которые потащат за собой моторные лодки.

На верхней палубе баржи среди других пассажиров стояли тридцать пять ребят, окончивших седьмой класс. Бурундук, Федор Болиславович Савко и заведующий районо Иван Карпович Лыков. Провожающих на пристань не пускали. Они толпились на высоком берегу, откуда к дебаркадеру тянулась длинная деревянная лестница. Тут собрались родители отъезжающих и школьники, которые не уехали на лето в деревни к бабушкам, дедушкам и прочим родственникам.

Сирена буксировщика завыла, вода за его кормой закипела. Баржа начала отваливать от дебаркадера.

— Счастливого пути! Всего доброго! — закричали с берега.

С баржи что-то кричали в ответ, но за стуком двигателя и рокотом воды слов нельзя было разобрать.

Скоро все увидели, как баржа стала поворачивать направо, туда, где в реку Большую впадала Иленга. Минуты через две она исчезла за поворотом. А потом исчез и толкатель, тащивший по бокам два шитика, словно домашняя хозяйка две сумки.

Провожающие стали расходиться. Побрели в одном направлении Луиза и Ленька. Побрели молча, потому что на душе у каждого было грустно: в поход ребят их возраста не брали.

Никто из них не подозревал, что скоро им придется пережить столько волнений и приключений, что хватит еще на полкниги.

Глава 10

Прошло десять дней после отъезда экспедиции. В Иленске осталось мало детей. Одни уехали с родителями на курорты, другие разъехались по деревням, но все же «летний клуб» не пустовал.

Сибирское лето почти всегда жаркое, но в этом году солнце палило особенно яростно. Около пяти часов вечера оно светило в лица членам «летнего клуба», сидящим на крыльце, и так их припекало, что они постепенно стали нарушать давний обычай: покидали крыльцо жилого дома во дворе и перебирались в тень на парадном крыльце школы.

Впрочем, ребят привлекала сюда не только тень. Если членов «летнего клуба» собиралось мало, на них навевал тоску вид пустынного школьного двора, а здесь, с парадного крыльца, было хотя бы на что посмотреть. Перед ними текла широкая река Большая, на которой все время что-то двигалось: сновали в разных направлениях моторки и утлые стружки, которые управлялись двухлопастным веслом; время от времени проходили узкие, длинные суда — сухогрузы и танкеры; изредка появлялся белый пассажирский пароход, а иногда можно было увидеть, как по реке плывет что-то, похожее на четырехугольный кусочек огорода. Дело в том, что некоторые жители сами занимались заготовкой на зиму дров. Желающим выделялись небольшие участки вверх по Иленге, и они отправлялись туда на своих моторках. Заготовленные бревна связывались в плоты, а в щели между бревнами втыкались пучки заготовленной там же черемши, так чтобы стебли ее находились в воде. Мелко нарубленная засоленная черемша представляла собой очень вкусную, пахнущую чесноком приправу или закуску. Пучки ее, рядами торчащие между бревнами, и делали плоты похожими на плавучие огороды.

В тот день на парадном крыльце школы сидели четверо: Луиза Мокеева, Леня Хмелев, Юра Чебоксаров, о чудесном перевоспитании которого говорил на конференции завроно Лыков, и его одноклассница Надя Волкова.

Было скучно. Луиза и Хмелев молчали, глядя на реку, а Чебоксаров учился играть на гитаре, подаренной ему по случаю благополучного окончания седьмого класса. Неумело пощипывая струны, он тихонько напевал:

Мотив, по замыслу Юры, должен был соответствовать разухабистым словам песни, но, разморенный жарой и скукой, он пропел эти строки так лениво, так мирно, словно мурлыкал себе под нос, собираясь уснуть. Заметив, что гитара издает совсем не те звуки, которые ему требуются, Чебоксаров затих, и слышалось только шарканье пил, доносившееся с галечного берега, который с крыльца не был виден. Там заготовители дров распиливали свои плоты на короткие чурбаки, и оттуда сильно пахло разогретым смолистым деревом.

Помолчав, Чебоксаров снова затренькал на гитаре и снова замурлыкал:

Почувствовав, что гитара на этот раз его послушалась, он промурлыкал следующие строчки уже уверенней, но по-прежнему тихо, благодушно:

Чебоксаров снова сделал паузу, склоняя красивую, с длинными кудрями голову то к одному плечу, то к другому, как бы прислушиваясь к тому, что у него только сейчас получилось. Убедившись, что кое-что получилось, он вдруг воспрянул духом, ударил всеми четырьмя пальцами по струнам и, не обращая внимания на то, как звучит гитара, заорал во все горло: