Всякое дело нуждается в мучениках, впрочем. Так что сейчас я больше всего хочу, чтобы она свалила, и тогда я достану свою заначку, сварю дозняк и вмажусь во имя полного забвения.

Дилемма торчка № 67

Раздавить таблетки — какая глупость с моей стороны! Надо было сразу закинуть их на кишку, потому что мои вены и мозг уже слишком изношены, чтобы выдержать такую дозу напрямую.

Словно Деннис Росс.

Надо было видеть, какой у Денниса был приход, когда он пустил виски себе по вене. Глаза его закатились, кровь брызнула из ноздрей, и был наш Денни таков. Потому что когда кровь льется из носа такой струей, то, значит, все, привет. Что толкает торчков на это? Удаль? Да нет, нужда.

Мне страшно, мне жутко, я готов обделаться от страха, но этот «Я» — совсем другой «Я», вовсе не тот, что давит в ложке таблетки. Тот «Я», который давит в ложке таблетки, знает, что смерть, возможно, наилучший выход из жизни, представляющей собой постепенное загнивание. И он, этот «Я», всегда выигрывает спор.

Пока ты на игле, перед тобой не стоит никаких дилемм. Дилеммы возникают, когда ты с неё слазишь.

НА ЧУЖБИНЕ

Освоение Лондона

Никого. Куда же они все, суки, подевались? Сам виноват, тупица. Надо было позвонить им и сказать, что приезжаю. Вот теперь стой тут как дурак. Ни одного засранца нет дома. Черная дверь неприветлива, сурова и мертвенно холодна. У неё такой вид, словно она хочет сказать, что обитатели квартиры отсутствуют очень давно, а вернутся очень нескоро, если вообще вернутся. Я пытаюсь заглянуть через прорезь для почты, но мне не удается рассмотреть, лежат ли на полу под дверью какие-нибудь конверты или нет.

В отчаянии я пинаю дверь. Соседка с другой стороны лестничной площадки, какая-то опустившаяся шлюха, насколько я помню, открывает дверь и высовывает голову. Она начинает задавать кучу вопросов, но я не обращаю на неё никакого внимания.

— Их нет дома. Я их уже пару дней не видела, — говорит она, глядя на мою спортивную сумку так подозрительно, словно она битком набита взрывчаткой.

— Вот тебе на, — угрюмо бормочу я и запрокидываю голову к потолку в отчаянии, надеясь, что этот спектакль заставит мерзкую бабу сказать что-нибудь вроде «Я тебя знаю. Ты тут останавливался. Ты, наверное, устал за долгую дорогу из Шотландии. Заходи, выпей чаю и подожди своих друзей».

Вместо всего этого она повторяет:

— Неееа… не видела я их уж никак не меньше двух дней.

Блядь, Сука. Говно. На хуй.

Они могут быть где угодно. Их может не быть нигде. Они могут вернуться назад в любое время. Или вообще никогда не вернуться.