Я беру наличман и нахожу Митча в «Хебзе». Митч по-прежнему встречается с телкой по имени Гэйл. Впрочем, видно, что это ненадолго. Мне достаточно пяти минут беседы с Митчем, чтобы прочесть между строчек, что тому вусмерть хочется нажраться. Я выбиваю из него наличман, мы заглатываем четыре пинты крепкого и садимся, на поезд. За дорогу до Глазго я добавляю четыре банки «Экспорта» и две дорожки спида. Ещё пару пинт мы принимаем в «Сэмми Доу», а затем едем на такси в «Линч». Там история повторяется: после двух, а то и трех пинт и по дорожке спида на брата. В сортире мы поем попурри из песен Игги и перебираемся в «Голову сарацина» напротив «Барроуленда». Там мы пьём сидр и догоняемся вином, а также жадно слизываем солёные крошки спида с алюминиевой фольги.

Когда я выхожу из паба, я ничего не вижу — одни неоновые круги в глазах. Поверь мне, чувак, стоит дубарь, и вот мы бежим на свет и тепло и оказываемся в клубе. Оттуда мы направляемся прямиком в бар, где заказываем ещё бухла, хотя слышим, что Игги уже начал петь. Я рву на себе в клочки мою драную футболку. Митч выкладывает на покрытый пластиком стол дорожки из привезённого из дома спида и кокаина.

И тут что-то случается. Он говорит мне что-то про какие-то деньги, я не догоняю, но возмущаюсь. Мы спорим оживленно, но путано, затем следует обмен ударами, но я не помню, кто ударил первым. Мы не можем ударить друг друга всерьез, потому что не чувствуем силы ни в руках, ни в теле. Слишком уж мы удолбаны. Я встаю из-за стола и вижу, что кровь льется из моего носа на голую грудь и на столешницу. Тогда я хватаю Митча за волосы и пытаюсь расплющить его мордой об стену, но руки меня не слушаются. Кто-то оттягивает меня от Митча и выкидывает из бара в коридор. Я встаю, запеваю и с песней иду на звуки музыки, пока не попадаю в зал, битком набитый потными телами, которые пихают и толкают меня вперёд, к сцене.

Какой-то парень бодает меня головой, но меня несёт дальше — я даже не успеваю рассмотреть обидчика, — в самую давку перед сценой. И вот я скачу перед сценой, всего в нескольких футах от Самого Игги. Они играют «Неоновые джунгли». Кто-то хлопает меня по плечу и кричит:

— Ну ты, чувак, совсем психанутый.

Но я его не слушаю, я скачу себе дальше и извиваюсь точно резиновый.

И тут, когда доходит очередь до строчки «Америка сидит на наркотиках, чтобы не спятить вконец», Игги смотрит на меня и заменяет «Америку» на «Шотландию». В одной этой его строчке о нас сказано больше, чем в тысячах других…

Я прекращаю свою пляску святого Витта и взираю на него в благоговейном восторге, но он уже глядит на кого-то другого.

Кружка

Проблема с Бегби состоит в том, если честно, проблем с Бегби много. Больше всего нас беспокоит то, что в компании с ним невозможно ни на минуту расслабиться, особенно если он уже принял на грудь. В этом состоянии достаточно любого пустяка, чтобы ты превратился из друга и брата в законную жертву. А дальше весь фокус заключался в умении угодить этому баклану, не унижаясь при этом до положения дрожащей твари.

Но даже в этом случае явное хамство дозволялось только в рамках чётко обозначенных границ. Для посторонних границы эти оставались невидимыми, но любой из нашей тусовки каким-то чутьем ощущал их. Разумеется, правила игры постоянно менялись в зависимости от настроения, в котором находился этот мудозвон Бегби. Дружба с Бегби была идеальной подготовкой к совместной жизни с женщиной, она учила внимательности и умению замечать постоянно меняющиеся потребности другого человека. Когда я оказывался с телкой, я обыкновенно вел себя в том же духе — снисходительно и терпимо. До поры до времени, разумеется.

Меня и Бегби пригласили на совершеннолетие Гиб-бо. Это было серьезное мероприятие, надо было подтвердить явку и обязательно прийти с дамой. Я взял с собой Хейзел, а Бегби взял свою подружку, Джун. Джун была сильно не в духе, но старалась этого не показывать. Бегби предложил встретиться в пабе на Роуз-стрит. В этом весь Бегби — только законченные мудаки, обсосы и туристы чувствуют себя как дома на Роуз-стрит[10].

У нас с Хейзел странные отношения. Мы встречаемся уже четыре года, но не подряд, а какими-то накатами. Мы хорошо уживаемся друг с другом, но как только я начинаю привыкать к Хейзел, как она исчезает. Хейзел со мной удобно, потому что она так же обломалась по жизни, как я, но только вместо того чтобы с этим разобраться, она это изо всех сил отрицает. Правда, обломал её секс, а не наркотики. Мы с Хейзел почти никогда не занимаемся сексом. Это потому, что я обычно удолбан и не интересуюсь подобными глупостями, а Хейзел всё равно, потому что она фригидна. Говорят, что нет фригидных женщин, есть только неумелые мужчины. В каком-то смысле так оно и есть, и я буду наглым пидором, если стану утверждать, что добился выдающихся результатов в постельном спорте — достаточно только вспомнить, сколько лет я не слажу с иглы, чтобы все вопросы сразу отпали.