Читаем Мы умели верить полностью

Она ни за что не заснет, но было приятно создавать видимость сна в полете. В Париже ей предстояло принять миллион решений, а прошлую неделю она как угорелая составляла планы, но восемь часов полета освобождали ее от любых дел. Пассажир самолета, пусть даже летящий эконом-классом, переживает состояние, максимально приближенное к восхитительной беспомощности младенчества. Фиона всегда испытывала иррациональную зависть, когда Клэр заболевала. Она приносила ей книги, бумажные салфетки и теплый кисель, и рассказывала сказки, и при этом хотела поменяться с ней местами. Отчасти чтобы избавить дочь от болезни, но еще ей хотелось почувствовать, что о ней заботятся. Только в таком состоянии Клэр принимала заботу Фионы, только в таком состоянии она могла заснуть у нее на коленях – ее тело пылало, мягкие волосы вились по лбу и шее, липкие от пота. Фиона поглаживала ее горячее ушко, пылавшие икры. Когда Клэр подросла, их отношения стали другими – она предпочитала болеть наедине с книгой или ноутбуком – и все же она разрешала Фионе принести ей суп и присесть на край матраса на минутку. А это уже что-то.

Должно быть, она все-таки поспала, но из-за смены часовых поясов, искусственного освещения и того, что они летели против солнца, она не могла сказать, сколько – полчаса или пять часов. Ее сосед храпел, свесив голову набок.

Самолет нырнул, и появилась бортпроводница, чтобы коснуться двумя пальцами всех верхних багажных камер. Все под контролем. Фиона хотела бы вечно жить в самолете.

Ее сосед не просыпался, пока не подали завтрак. Он заказал кофе, с несчастным видом.

– Чего я реально хочу, – сказал он Фионе, – так это виски.

Она не предложила угостить его. Он поднял оконную шторку. По-прежнему темно.

– Мне не нравятся эти самолеты, – сказал он. – Семьсот шестьдесят седьмые.

Она не удержалась и спросила:

– Почему?

– Да, в прежней жизни я на таких летал. В одной из многих прежних жизней. Мне не нравится угол шасси.

Следующая мошенническая схема? Начало его непутевой истории, как он потерял работу, а, может, заодно и жену? Он выглядел слишком молодо, чтобы у него могли быть прежние жизни, или хотя бы одна прежняя жизнь, достаточно долгая, чтобы ему доверили настолько большой самолет. Разве для этого не требовались годы практики?

– Это небезопасно? – сказала она.

– Ну, знаете, это все совершенно безопасно и совершенно небезопасно. Вы же несетесь по воздуху, так? Чего вы ожидаете?

Он казался достаточно трезвым, чтобы она могла не опасаться, что его на нее вырвет или он положит руку ей на колени. Просто говорил немного громче обычного. Она против желания продолжала говорить с ним. Хоть какое-то занятие. И ей было любопытно, что еще скажет этот мошенник, как его план будет разворачиваться дальше.

Он сказал ей, что давал имена каждому самолету, который пилотировал, а она сказала, что ее дочь давала имена вообще всему – зубным щеткам, человечкам из Лего, сосулькам за окном ее спальни.

– Охренеть как круто, – сказал он, и эта оценка казалась явно завышенной.

Когда самолет стал садиться, он спросил, была ли она раньше в Париже.

– Только раз, – сказала она. – Школьницей.

Он рассмеялся.

– Значит, сейчас все будет по-другому, да?

Она мало что помнила о той поездке, кроме остальных участников Французского клуба и мальчика, которого она надеялась поцеловать, но в итоге застуканного в постели с Сюзанной Маркс. Она помнила, что курила травку и не ела ничего, кроме круассанов. Посылала открытки Нико, которые дошли позже, чем она вернулась домой. Очереди в Лувр и на Эйфелеву башню и то ощущение, что ей полагалось как-то их более глубоко прочувствовать. Она стала учить французский наперекор матери, считавшей, что она должна знать испанский.

Фиона спросила, был ли он сам в Париже, и добавила:

– А, ну конечно, если вы были пилотом…

Она забыла об этом, потому что не поверила его словам.

– Второй лучший город в мире, – сказал он.

– А какой первый?

– Чикаго, – сказал он так, словно это само собой разумелось. – В Париже нет «Кабс»[13]. Вы будете жить на левом берегу или на правом?

– О… Между, полагаю. Мой друг живет на Иль-Сен-Луи[14].

Ей понравилось, как этот штрих придал ее путешествию налет гламура, а не отчаяния.

Ее собеседник присвистнул.

– Хороший друг.

Возможно, ей не стоило этого говорить, чтобы не казаться обеспеченной и заманчивой добычей. Но ей до того нравилось видеть себя в таком свете, что она продолжила.

– Он вообще-то… вы слышали о фотографе Ричарде Кампо?

– Ну да, конечно, – он смотрел на нее, ожидая, что она скажет дальше. – Что, это и есть ваш друг?

Она кивнула.

– Мы давно знакомы.

– Боже, – сказал он. – Вы серьезно? Я прямо балдею от искусства. Я его путаю с Ричардом Аведоном. Но ведь это Кампо снимал умирающих?

– Он самый. Это покруче Аведона.

– Я не знал, что он еще жив. Вау. Вау.

– Я ему не скажу, что вы это сказали.