Читаем Муссон Дервиш полностью

Вежливо отвечал на одинаковый набор скучных вопросов каждому вновь пришедшему. До сего момента никто ещё не сказал мне прямо, что я нахожусь под арестом, всё говорилось лишь намёками и иносказаниями, так же как никто не сказал, что Кехаар конфискован в тот момент, когда военный катер подал мне буксирный трос.

В одиннадцать вечера стало ясно, что меня не отпустят и я спросил Ахмеда, где я могу лечь спать. Он позволил мне лечь на деревянной лавке в караульной комнате, вместо камеры за решёткой.

Утром снова был рис и карри, полицейские были веселы и приветливы, но проблемы были не шуточные. В тот же вечер были арестованы три местных рыбака, за то же нарушение, что и я. Их дело пошло на самый верх и им сразу влепили три месяца тюрьмы в ожидании расследования. Они прошли мимо меня в ожидавший их фургон, небритые и босые.

За ночь я достаточно отдохнул, чтобы читать местные газеты на английском. В воскресном выпуске целых две страницы были заняты чем-то вроде частных объявлений. Родители организовывали свадьбы для своих отпрысков, о которых сообщались всего две вещи: положение в сложной иерархической системе каст и гороскоп. Остальная часть газеты — новости, успокаивающие, подвергнутые жестокой цензуре.

Согласно британскому праву, сохранившемуся в бывших колониях, через двадцать четыре часа после ареста я предстал перед судьёй для вынесения обвинения. Ко мне приставили двух молодых полицейских, хорошо говорящих по английски. Шива и Ратнаяки стали моими тенями на последующие два дня.

Хороший ночной сон поставил меня на ноги настолько, что я начал проявлять интерес к окружающей действительности. Мы ехали в фургоне по грязным, многолюдным улицам Коломбо. Выхлопные газы, пыль и смрад, муссонные дожди ещё не начались, водохранилища гидроэлектростанций были пусты, отключения электричества достигали 10...12 часов в день, маленькие бензиновые генераторы тарахтели у входов в магазины.

Правительственные здания напоминали тюрьмы с усиленной охраной, опутанные мотками колючей проволоки, окружённые блок постами, контрольно-пропускными пунктами, касками, укрытыми мешками с песком пулемётными гнёздами. Порт Коломбо похож на гарнизон в осаде, ожидающий нападения в любую минуту. Для защиты от подводников смертников военные моряки взрывают в порту подводные заряды два-три раза в час. За две недели они убили всю морскую живность выросшую на днище Кехаара. Коломбо мы покинули с чистым корпусом.

Люди на улицах одеты в однообразную серую западную одежду, редко увидишь цветное сари или индусскую набедренную повязку, их носят только бедняки. Дороги покрыты колдобинами, стоки сливаются на улицу. Город-сад Коломбо, о котором я вспоминал с ностальгией, превратился в чёрную дыру Калькутты.

Было воскресенье и судьи были выходные. Меня повезли во временно действующий магистрат для суда. Мы доехали до зелёного пригорода у самых холмов, у особняка нас уже ожидал судья. Некоторые бумаги были на английском и как я понял, пока не было выдвинуто никакого обвинения. Полиция хотела передать меня в тюрьму, пока они всё не выяснят. Судья был очень старый человек с длинными снежно-белыми волосами и безупречными английскими оксфордскими манерами. Он взглянул на меня слезящимися глазами и приказал полиции держать меня ещё двадцать четыре часа в участке а не в тюремной камере, в ожидании окончания расследования. Таким образом я вернулся на свою лавку в караульном помещении, опять был рис и карри и удалось немного поспать.

Позже вечером ситуация изменилась, кто-то, где-то пришёл к выводу, что я не представляю угрозы безопасности Шри Ланка. Ахмед много раз намекал, что меня отпустят, но закостеневший монолит азиатской бюрократии уже включился в работу. Ни одна из структур участвовавших в моём аресте не имела права меня освободить. Полиция, военные и капитан порта могут вас арестовать, но не могут освободить. Только магистрат, в судебном порядке может сделать это. Меня должны были отвезти в суд на следующий день, это означало ещё одну ночь в караулке.

Полицейские заметили, что я уже не похож на остекленевшего зомби, как в предыдущую ночь, у нас завязалась оживлённая беседа. Все жевали листья бетеля, я тоже присоединился.