Читаем Муравьиный Царь полностью

Покинув трактир «Золотой Лев», доктор Канир бросился в свой стосильный лоршес и помчался на далекую окраину Марабраны, в район, населенный нищими, больными, проститутками и ворами. Этот район, известный под названием Гух-Норб, лежит, собственно, за чертой города и представляет собой даже уже не трущобы, а некую жуткую свалку полумертвых человеческих существ.

Дорогу в Гух-Норб доктор Канир знал хорошо. Он не раз бывал в этом кошмарном месте по поручению профессора Нотгорна…

Никаких улиц в Гух-Норбе нет. О лачугах и хибарах тоже говорить неуместно. Тут просто логова, слепленные кое-как из разного хлама и разбросанные по обширному пространству холмистой местности с хаотичностью безразличия и обреченности.

Машину вскоре пришлось оставить: слишком уж густо одна на другую громоздились причудливые ячейки человеческих убежищ, созданные из бочек, пустых ящиков, ржавой жести, старых рекламных щитов и разноцветного тряпья. Доктор Канир запер машину и пошел пешком. Несмотря на ранний час, за пришельцем из большого мира следили через многие черные щели чьи-то жадные, настороженные взгляды.

Добравшись по извилистой тропке до фанерного щита с рекламой пива, Канир уверенно свернул направо и вскоре очутился перед странной кучей, состоящей из ветхих досок, палок, обручей и грубых дырявых мешков из-под угля. Можно было пройти мимо и не догадаться, что под этим хламом обитают живые человеческие существа. Но Канир знал, что они там есть. Он осторожно просунул трость в одну из щелей, ткнул легонько во что-то мягкое и негромко позвал:

— Ведрис Бондонайк, слышите!

— Кто… кто там? — послышался тотчас же из недр кучи испуганный шепот.

— Это я, доктор Канир! Вставайте, ведрис Бондонайк, да поживее! Мне некогда!

— О боже единый! Это вы, ведеор доктор?! Я сейчас, сейчас…

Послышалась возня, сопровождаемая вздохами и бормотанием. Через минуту одна из мешковин откинулась, и из хлама выкарабкалось что-то живое. В предрассветных сумерках можно было с трудом различить, что это костлявая маленькая старушонка, едва прикрытая лохмотьями. Сложив молитвенно грязные скрюченные кисти рук, старушонка уставилась на доктора Канира безжизненными слезящимися глазами и торопливо забормотала:

— Вы уже приехали, ведеор доктор?… Да, да, я вижу, вы приехали… Но вы рано приехали, ведеор доктор, слишком рано!.. Еще даже солнце не встало…

Она вся дрожала от волнения и страха, словно в этот тихий утренний час ей, по меньшей мере, предстояло идти на казнь.

— Ведрис Нифь, повторяю вам, мне некогда! Я спешу! Я очень спешу! Пожалуйста, не задерживайте меня! Ведь мы уже обо всем с вами договорились… Короче говоря, где ваш сын? — строго произнес Канир.

— Феруш еще спит, ведеор доктор!.. Мой мальчик всегда спит в это время!

— Разбудите сына и приготовьте! Сегодня я заберу его с собой!

— Уже?!. Но ведеор доктор…

— Что еще? Или вы не хотите, чтобы ваш сын выздоровел?!

— Хочу, хочу! Только этого я еще и хочу! А больше ничего уже не хочу!.. Но он так сладко спит, так сладко спит… — растерянно лепетала старушка, глядя с мольбой на строгого ведеора.

Но доктору Каниру были чужды подобного рода сентиментальности. Он выполнял свой долг и ничего более.

— Разбудите и приготовьте вашего сына Фернола! — сказал он резко, начиная терять терпение. — Через месяц я привезу его вам здоровым и нормальным парнем! Он будет вашим кормильцем, а не обузой! Понимаете вы это или нет?!. Ну, живо, пошевеливайтесь, а иначе я ухожу и больше не вернусь! Желающих лечиться бесплатно можно найти и помимо вашего сына!

Угроза подействовала. Старушка, не говоря больше ни слова, поспешно юркнула под мешковину. В ту же минуту из кучи хлама послышался ее тихий уговаривающий голос:

— Феруш, детка! Вставай, мой мальчик, вставай, милый!

В ответ раздался громкий плач, и снова зазвучал тихий лепет старушки:

— Не надо плакать, мой хороший, не надо! Ты поедешь с дядей на машине, на взаправдашней машине! Ту-ту поедешь! Ту-ту-ту!.. Дядя добрый, он покатает Феруша, даст пряник!..

— Дядя?! Ту-ту?! — прозвучал чуть хриплый спросонья, ломающийся басок, но с интонациями, свойственными двухлетним детям.

— Вот, вот! Ту-ту! Дядя покатает и даст пряник, даст пряничную лошадку!.. Ну, давай я застегну тебе рубашку!..

Наконец уговоры и возня внутри кучи прекратились. Мешковина снова откинулась, выпуская на волю старушку. Вслед за ней выполз здоровенный кудрявый парень лет двадцати, одетый бедно, но вполне сносно.

Поднявшись на ноги, парень показал свою великолепно развитую стройную фигуру, которой не постыдился бы иной атлет. И было странно видеть, как он поспешно вцепился в руку своей тщедушной матери, уставившись исподлобья на незнакомого дядю. При этом на лице его, уже покрытом первым белесым пухом будущей бороды, появилось совершенно детское выражение страха, любопытства и настороженности. От волнения он даже сунул палец свободной руки в рот и принялся его усердно сосать.