Читаем Муравечество полностью

Муравечество

Она вообще поняла, что я — тот самый мужчина из бара? Просит рассказать о себе побольше? Или просто хочет знать, кто оставил ей монографию? Не знаю, но ее интонация возбуждает. Авторитарная, требовательная. Оскорбительная. И чтобы сыграть свою роль, я должен откликнуться, и откликнуться с уважительной аккуратностью. Она требует ответов — и я должен их предоставить. Поскольку я не уверен, какой именно вопрос она задает, отвечаю на оба:

Я киноисторик/-теоретик/-критик/-режиссер Б. Розенбергер Розенберг. Иногда представляюсь как Б. Розенберг или Б. Руби Розенберг. Я никогда не пользуюсь своим христианским именем [я выбрал этот термин, чтобы она поняла, что я не еврей], потому что не хочу пользоваться преимуществами (или страдать от неудобств!), которые может дать гендер при восприятии моего творчества. Мы незнакомы, но мельком встречались в баре «У Мэка». Мы мило поболтали. И мне пришло в голову, что, возможно, вас заинтересует еврейский саунд-дизайн, поэтому приятно знать, что действительно так в действительности и есть. Возможно, мы могли бы встретиться и обсудить недостатки, которые вы нашли в моей работе. Я всегда стремлюсь к тому, чтобы стать лучше.

Я нажал «отправить» раньше, чем подумал. Ох. Я написал «действительно» и «в действительности» в третьем с конца предложении.

Ответ приходит быстро:

Из вашего письма неясно, мужчина вы или женщина.

Неужели она не помнит наш разговор в «У Мэка»? Или это она так заигрывает? Или проверяет мою решимость в вопросе о неразглашении гендера? Мне кажется, возможно, что она играет со мной. Безусловно, я стараюсь, чтобы в Сети не было ни одного моего фото, но на лекциях и выступлениях я не могу контролировать этот вопрос. Если кто-то пожелает найти мое фото, то преуспеет. Если будет искать, и искать, и искать. Если вбить в гугл «Б. Розенбергер Розенберг», мою фотографию можно найти на семьдесят шестой странице поиска. Еще мне говорили, что мои тексты по своей природе определенно мужские. И все же я чувствую потребность прямо ответить на вопрос. Но, перечитав письмо, я вижу, что вопросов она не задавала. Она констатирует факт и ничего не спрашивает. Возможно, в этом весь смысл. Если я отвечу так, словно это вопрос, то продемонстрирую небрежное отношение к ее письму. Я отвечаю:

Ясно.

Я доволен, надеюсь, будет довольна и она. Компьютер издает звук входящего письма:

И все? Я задала простой вопрос.

Я хочу ответить, что нет, вообще-то никакого вопроса не было. Если вы промотаете нашу переписку, то увидите, что ничего не спрашивали. Но не пишу об этом. В наших отношения для меня нехарактерна педантичность. Я отвечаю просто и раскаянно:

Простите я мужчина.

Жму «отправить» и тут же в ужасе осознаю, что не поставил точку после «простите». О господи, для чего я раскрылся? Она отвечает через пару секунд:

А. Теперь я тебя вспомнила.

Я пишу:

Упс! Забыл поставить точку после «простите», я не извиняюсь за то, что я мужчина!

Больше никаких писем. Я смотрю на ее последнее сообщение. Смотрю на «упс!». Я никогда не говорю «упс». Я никогда не пишу «упс». С тем же успехом мог бы подписать письмо «обнимаю и целую». Это жалко. Это по-девчачьи. Я унижен. Я пишу и переписываю новый имейл, призванный поменять ее отношение ко мне, может быть, даже изменить динамику нашего общения в мою пользу, изменить расстановку сил. Достаю из бумажника записку с отзывом, который теоретик кино Лаура Малви написала о моей монографии «Фаллоцентризм в кино: посеем семя перемен, отказавшись сеять мужское семя перемен». Перечитываю и замечаю, что в тексте Малви называет меня «она», так что, пожалуй, сейчас это мне не поможет. А может, это как раз то, что нужно. Я три дня переписываю письмо, но так и не отправляю его. Наконец получаю письмо от нее:

Ей-богу. У тебя вообще хребет есть?

Перейти на страницу: