Читаем Муравечество полностью

неужели я — тот (та, тон) единственный, кого тревожит недавний бич открытых и оставленных без присмотра люков в нашем некогда великом городе закрытых люков?

Я бросаю письмо. Мне не нравится, что «люк» — это мужское имя, это идет вразрез с гендерной нейтральностью. И еще чувствую, что «бич» здесь — не самое лучшее слово, но сил придумывать замены нет. Так что кладу письмо в конверт как есть, без подписи, без обратного адреса. Внезапно я без сил; меня истощил этот припадок раздражения. Хочется просто привязаться к креслу и проспать целую вечность.

Через неделю, с точности до минуты, я нахожу в почтовом ящике письмо:

До моего сведения дошло, что в нашем славном городе объявилась напасть…

«Напасть», вот же то слово!

Тон-ки! Замечательно!

«Предоставляет»? Тут что-то не то.

Моя речь в Еврейском доме престарелых Билли Крадапа на Декалб-авеню пользуется невероятным успехом.

— Рассказывай.

К отчаянным и постаревшим Мадду и Моллою перед ночным камеди-клубом в Нью-Йорке под названием «Комик-Стрип» подходит курьер из «Вестерн Юнион» с телеграммой:

Идея песни: Почему я не могу быть влюбленным подростком?[115]

Ко мне идет очередной прохожий. Тоже слепой? Крупный и молодой, с такой прической, которые как будто придуманы, чтобы их обладатель казался тупым, созданы по какой-то непостижимой причине так, чтобы как можно выше поднять верхушку головы. Идет прямо на меня. Берет на слабо? Он не слепой, заключаю я, и не пешка какого-нибудь антисемита в Техасе. Он сам дергает за свои омерзительные ниточки. Кто сойдет с дороги? Не я, Голиаф. Я больше не из тактичных людей. К чему меня это привело? Нет, я выступлю против любого, кто на меня покусится, преданный до конца своей траектории. Ты же, бегемот с микроцефалией, строй рассеянный вид сколь тебе угодно. Но пришла пора пробудиться из своей притворной дремы, поскольку я не сверну. Я смотрю прямо перед собой, четко обозначая, что я тебя вижу, что решение принято. Но не буду смотреть в глаза. Я грузовик «Мак», поезд на путях. Это моя дорога. Тебе придется поискать свою. Коли же у тебя чешутся кулаки, то возможность их почесать тотчас представится. Потому что с меня хватит. В самый последний момент я отпрыгиваю с его дороги и падаю в очередной открытый тон-к. В меня стреляет вооруженный охранник. Я плыву под зловонной водой, пока не выбираюсь из зоны обстрела.

— Рассказывай.

Офис агента. Он приглашает молодых Мадда и Моллоя в «Браун» в Кэтскиллсе для продолжения гастролей. Говорит, их возвращения ждут с нетерпением, даже после провала «Жесткой посадочки».

Теперь я в забитом зале кэтскиллского курорта, толпа гудит от предвкушения. Свет притушен. Мадд и Моллой в спецовках выходят на сцену как под аплодисменты, так и под удивленный ропот:

— Это он?

— Который?

— Один из них.

— Он плохо выглядит.

— Который?

— Любой.

Начинается скетч.