Читаем Муравечество полностью

О боже мой, прямо на улице, у меня на пути — Кастор Коллинз, теперь уже, конечно, слепой, прямо как его брат, из-за воздействия солнечных лучей в детстве. Темные очки, без трости, без помощи, бесконечно уверенный в себе. Как же он справляется? Говорят, когда человек лишается одного чувства, другие обостряются; в данном случае одно — это зрение. Так что, возможно, с усиленным слухом, обонянием, вкусом и осязанием Кастор способен перемещаться в этом опасном многолюдном окружении так же, как слепой капитан корабля лавирует у неровного скалистого побережья в туманную ночь, пользуясь только ушами и языком. Поистине замечательное зрелище, а потом я с некоторой печалью осознаю, что Кастору Коллинзу никогда не увидеть, как это замечательно, ведь он слепой и не может увидеть, как это замечательно. Внезапно кажется, что он идет прямо на меня. Я сменяю курс — и Кастор сменяет, будто какая-то ракета с тепловым наведением. Я снова сворачиваю. Кастор подстраивается. Скоро это становится танцем, ужасным, чудовищным танцем.

В кабинке Флотилия Дель Монте вместе со стажером следит за Б. на своем мониторе с подписью «Кастор» и объясняет рабочий процесс.

— Иногда я кого-нибудь выбираю и подъебываю, делаю из Кастора что-то типа ракеты с тепловым наведением. (В микрофон.) Слегка левее, милый. (Стажеру.) На работе бывает скучновато, вот я и выдумываю игры, чтобы скоротать смену. Справедливости ради, целями я выбираю только мудаков. Сегодня я встала не с той ноги, так что поискала мудака на горизонте. (В микрофон.) Нет, милый, еще немного. Вот так. (Стажеру.) Как видишь, идет прямо на нас, на двенадцать часов: мелкий пронырливый еврей. Видишь? Колючая бородка, низенький, влажные глазки как изюмины. Очки, что донышки «Колы». Идеально. (В микрофон.) А теперь правее, Кастор, дружок. Идеально. (Стажеру) Еще смешнее потому, что понятно: еврей его узнал. Видишь, рот раскрылся, как у втюрившейся школьницы? Делает вид, будто ему все равно. Так только еще смешнее. Уже понимает, что сейчас будет лобовое столкновение. Видишь, как разворачивается, чтобы сбежать? Умереть не встать!

Я развернулся, чтобы сбежать.

Флотилия (в микрофон): «Пробегись, милый. На улице пусто. Давай малость разомнемся».

Я оглядываюсь. Кажется, что Кастор бежит за мной.

Флотилия (в микрофон): «Чуточку ускорься, дорогой. (Стажеру.) О боже, идеально! Еврей оглядывается через плечо. О, смотри, впереди открытый канализационный люк. Давай загоним в него. (В микрофон.) Немножко левее, милый. Теперь самую капельку правее. Вот так. А теперь резкий поворот налево!»

Я падаю в канализационный люк.

Флотилия (стажеру): «В лунке с первого удара! Дело мастерства. Умереть можно. Дай пять».

Пока я вылезаю из реки отходов и проверяю, не потянул ли лодыжку, в голове мелькает воспоминание — фильм. Кастор. Женщина в Техасе. У него поводырь! Я вспомнил! Она охотилась на меня! Она думает, я еврей! Я совсем запутался. Я вылезаю из канализации в фильме или в жизни? Я их начал совмещать? Мне нужен ответ. Я вылезаю из дыры. Бегу за ними. Мне нужны ответы на вопросы. Еще хочется сказать ей, что я не еврей. Но погодите… именно это я и делал в фильме Инго. Нагоняю их на следующем углу.

— Я не еврей! — кричу я.

Кастор склоняет голову, не понимая, что сейчас произошло. Но она знает. Антисемитка знает. И там у себя слышит меня. Я это тоже знаю. Светофор переключается, они переходят улицу. Я хочу за ними, но не иду. Не знаю почему; только знаю, что не могу.

Флотилия в Амарилло чешет в затылке.

— Откуда еврей знал, что я приняла его за еврея? Может, не знал, а угадал. Есть такое у евреев. Называется мания преследования. Мы это учили на курсе психологии евреев в Общественном Колледже и Распродаже Выпечки Амарилло. Это сбивает с толку, как и говорил профессор-пастор Джиммини. Прям как их пружинки из волос по бокам головы. Короче, похоже, он обошелся без серьезных травм, чему я только рада. Я не жидоненавистница, как некоторые в округе, кто все еще винит евреев за то, что закрылись все гелиевые шахты. Кто прошлое помянет, тому глаз вон, я так считаю. (В микрофон.) Перекуси в «Слэмми». (Стажеру.) Пришло время для его рекламы. Кастору дают скидку, потому что он подписан на их рекламу.

Я замечаю, что вокруг курит все больше людей. Теперь я переживаю из-за пассивного курения, и еще активного, потому что сам тоже курю. Еще меня беспокоит, что из-за накуренного дыма ничего не вижу перед собой, а это, боюсь, вызовет все больше и больше злоключений с канализационными люками. Как-то небезопасно оставлять в городе столько открытых люков без присмотра. Возможно, следует написать мэру. Я накручиваю себя, пока уже не пускаю гневную пену, и пишу письмо мэру — кого, насколько я знаю, зовут почтенный Шмули Джей Голдберб.