Читаем Муравечество полностью

Сцена развеивается, как дым. Я продолжаю парить, теперь над пустотой, вокруг — кошмарная чернота.

— Что дальше? — спрашивает голос, эхом отдаваясь в черноте.

— Ничего.

— У нас осталось еще двадцать минут.

— Тут ничего нет. Пожалуйста, отпусти меня пораньше. Мне не нравится тут висеть.

— Еще двадцать минут, — повторяет голос. — Продолжай искать.

И я жду, я парю, я ищу, но ничего не могу найти. Чтобы как-то себя занять, представляю, как Солнечная Радуга кружится на равнинах Серенгети, и кончаю. Не знаю, заметил ли Барассини.

* * *

В спальном кресле, в состоянии иррациональной паники, которое настигает по ночам, мне приходит в голову, что, возможно, причина, почему мне не удается собрать воедино воспоминания о фильме Инго, в том, что они «съедены» некой болезнью мозга, энцефалопатией или чем-то еще не изученным, каким-то неизвестным паразитом. Я представляю, что такое существо, будь оно заразным, перебиралось бы из мозга в мозг, пожирая и опорожняя переваренные воспоминания в виде отходов. При таком — признаться, научно-фантастическом — варианте развития событий человек бы получал «переваренные» воспоминания других людей — или, если угодно, фекальные. И я уверен, что уже не раз натыкался на эти странные фрагменты в своих так называемых хранилищах памяти. Обрывки воспоминаний о работе у конвейера, вкус джема из рамбутана, попытка примерить несколько пар джегинсов (лично я пытался примерить только одну пару!). Возможно, эти и прочие неожиданные фрагменты воспоминаний — всего-навсего плоды моего невероятного воображения и часто отмечаемой другими эмпатии, но эти мысли настолько убедительны, что аж пугают. Я, конечно, не знаток фантастики, хотя весьма уважаю труды афроамериканских гениев Октавии И. Батлер, Сэмюэля Р. Дилэни и Тананарив Дью, которые взяли этот легкомысленный жанр и превратили в инструмент для исследования социальной и расовой несправедливости. Их книги не для фанбоев, этих подростков с замедленным развитием, которые устраивают истерики, когда выходит очередная часть «Звездных войн» или любая другая космическая опера да белиберда про путешествия во времени, — но скорее для тех, кто всерьез вовлечен в борьбу за справедливое общество. Или ее зовут Октавия Спенсер?

Малачи Чик Моллой родился в 1906 году. Еще в юном возрасте у него диагностировали «неусидчивость» и определили в специализированный центр — в школу для неусидчивых детей в Парамусе, где лечат с помощью привязывания к вращающимся доскам, гидротерапии, инсулиновых ком, фиксаторов для ног и ремесел. В тринадцать он сбегает, выпив «Микки Финна»[93] и отключившись в корзине для белья, которое затем вывезли за пределы школы для стирки. «Микки Финн» подавляет неусидчивость, из-за чего близорукий водитель прачечного фургона принимает Моллоя за комплект постельного белья. Оказавшись в Нью-Йорке, он находит работу — ходит по улицам с рекламным плакатом «Веронала», снотворного на основе барбитуратов производства компании «Байер», со слоганом: «Будь у меня „Веронал“ я бы спал как младенец». С обратной стороны плаката написано: «„Веронал“ безопасен для младенцев!»

Я тоже здесь, на улице, причем — неожиданно — не в виде глаза, а в теле, блуждаю в поисках Моллоя. Я хочу взять у него интервью для книги. Я знаю, что, если найду его, это будет сенсация и книгу ждет гарантированный успех. Но не могу его найти. Обращаюсь к полицейскому в цилиндре (в цилиндре?), спрашиваю, не знает ли он Моллоя. У того сильный ирландский акцент, он зовет меня «малым» и говорит, что если я немедленно не вернусь обратно в минус-школу аристотелевской поэтики Эразма Дарвина на Декалб-авеню, то он арестует меня за «симуляцию болезни и прогул». Я терпеливо объясняю, что, мол, спасибо, конечно, за комплимент, но я уже давно вышел из школьного возраста. Нет, не вышел, говорит он, сейчас 1923 год от рождества Господа нашего Иисуса Христа. И я осознаю, что он прав. В 1923 году мне минус двадцать семь лет, и я в минус-школе. Просто в свои минус двадцать семь меня уже девять раз оставляли на второй год. Господи, надо срочно закончить минус-школу и поступить в минус-университет. Я паникую и бегу в класс.