— Метеоролога. Я начинаю вспоминать его сюжетную линию — короткие, резкие вспышки. С научной точки зрения все это, конечно, бессмыслица, и я говорю со знанием дела — как человек, у которого второй специальностью в Гарварде были исследования относительности времени, — но это удобная отправная точка для причудливой меланхоличной притчи, поэтому я готов смириться с ее ненаучностыо. Многие прекрасные фильмы построены на приостановке неверия, но с одной простой оговоркой: ее нужно заслужить. В конце концов, иногда даже величайшие фильмы требуют от зрителя приостановить неверие. Надо ли поверить в возможность путешествий во времени, чтобы нас растрогала «Взлетная полоса»? А в «Сталкере» Тарковского — надо ли поверить в иррациональную науку Зоны, чтобы ужаснуться экологической катастрофе, которую она предвещает? А «Приколисты» — надо ли поверить в то, что в этом фильме действительно есть приколисты, чтобы нас растерзала его эмоциональная нагота? Ответ во всех трех случаях — категорическое «нет». Поэтому я могу и приму на веру фантастическое допущение Инго. Настолько я ему доверяю. Верю, что он приведет меня к мудрости. Вверяю ему свою живость.

— Живость?

— Именно так.

— Я думаю, обсуждать нашу работу небезопасно, когда ты не в трансе.

— А я разве не в трансе?

Цай возвращается без вина раньше, чем Барассини успевает ответить.

— Слушайте, ребят, — провозглашаю я за столом. — В Гарварде я защитил докторскую под названием «Практики врéменной мобильности коренного населения Австралии как аналог опыта западных кинозрителей». И в ней я проводил параллель между временно кочевой жизнью дисциплинированного кинозрителя и духовным пробуждением человека через религиозный опыт. В случае с фильмом Инго — который, как я подозреваю, в целом виде вызывает тотальную нейронную перегрузку, приводящую к разрушению предвзятости и психогенному отрицанию эго, — этот эффект налицо. Если спросите меня, с моей стороны было очень прозорливо детально исследовать этот феномен еще в юности.

— Хм, — говорит Барассини.

— Профессиональная кинокритика — это мир очень высокой конкуренции, — продолжаю я, — и сражение с этим миром принесло мне лишь разочарование и усталость. Существуют ли силы, не дававшие мне добиться успеха, которого я заслуживаю и ради которого так усердно трудился, — должности главного кинокритика в «Нью-Йорк Таймс»? Возможно. Но вместо этого мне лишь иногда дозволено преподавать теорию кино в школе торговли продуктами питания и морского промысла пуэрториканским амбалам, которые учатся работать в toque blanche и bachi bonnets[92], и есть ли в мире кинокритиков работа неблагодарнее? Подозреваю, что нет. Несомненно, всем заправляет клика киноведов. Не смей прилюдно усомниться в их суждениях, если надеешься подняться по коварным шестеренкам кинобизнеса. Однажды я имел наглость раскритиковать Ричарда Ропера за то, что он выдал «Свежий Помидор» фильму «Помни», который назвал «гениальным исследованием того, как память определяет нас всех». Во-первых, профессор, говорите за себя. Вы и понятия не имеете, как память определяет меня. Во-вторых… кажется, я вам это уже рассказывал, не? У меня ощущение, будто я повторяюсь.

Цай и Барассини смотрят в стол. Я толкаю другую речь в надежде, что ее они еще не слышали:

— Всё на свете — часы: часы — это часы; человек — это часы. Все меняется в соответствии с заранее установленным расписанием. Всё показывает время. Камни показывают время. Всё. Единственное, что не показывает время, — это ничто. Ничто не может измениться — на первый взгляд это может выглядеть двойным отрицанием, каким-нибудь просторечным сленгом, но это не сленг. Следовательно, говорить, что раньше времени было ничто, — это парадокс, потому что он помещает «ничто» в контекст времени. «Ничто» существует вне времени, следовательно, да, раньше времени было «ничто», но есть оно и во время времени, где «ничто» существует без взаимодействия со временем. Это напоминает о фильме, который я еще будучи студентом однажды посмотрел в заброшенном винном баре. В прямоугольнике экрана было лишь ничто. Ни черное, ни белое. Ничто. И поскольку ничто есть ничто, оно не может проявиться в пространстве и времени. Следовательно, оно не имеет начала или конца, и я не мог его увидеть, потому что нельзя увидеть ничто. Если бы я смог увидеть ничто, оно бы стало чем-то. Оно бы исчезло. Времени тогда, конечно, не прошло.

Цай и Барассини по-прежнему смотрят в стол; похоже, я потерял внимание зрителей.

Я переживаю. Почти уверен, что ничего этого не было. И тем не менее я все помню.

Глава 40