Читаем Можно всё полностью

15 августа 2015

Краткая сводка о том, что такое лежать с пятью старушками в одной палате.

Темы для обсуждения за день:

– Кобзон.

– Внуки Пугачевой.

– Кто недавно умер и как.

– Что об этом сказали.

– Как бы все было, если бы…

– «Вот не рожала бы Фриске».

– «А моя сноха», «а моя золовка» и остальные непонятные определения родства.

– Кто кого бросил.

– Чей сын снаркоманился, а чей сидел.

– «А я ему: думаешь, ты у меня на стороне трахаться будешь?! Да за мной офицеры табуном ходят!»

– Мужики из соседней палаты.

– Рассада, грядки.

– Цены в «Дикс» (именно так они называют «Дикси»).

– Стас Михайлов и седина.

– Какие у кого лекарства.

– Кто дольше колется от сахарного диабета.

– Кто шалава, кто мудак из родственников и соседей (я не знала, что старухи так матерятся. Поблагодарила Бога, что у меня бабушка воспитанная).

– Какие у кого были любовники 50 лет назад («И вот достает он, значит, свой агрегат…»).

– История ни о чем в стиле «я ехала на электричке, приехала, села обедать».

По сути, им явно все равно, что рассказывать. Одна говорит, другие поддакивают. И кажется, что каждая на самом деле говорит сама с собой. Главное, не затыкаться.

Это дело звучит на всю палату криком, потому что они глухие и не понимают, что такое тихо говорить.

Примерно в 21.40 они затыкаются на 10 минут, а затем начинают храпеть как красноармейский полк, аж кровать вибрирует от этого храпа. И каждый раз ты надеешься, что сейчас он закончится, но нет. Одна булькает, как бульбулятор, другая громко пыхтит, как будто удивляясь – «Пффф, пффф», третья издает звук маленькой рычащей шавки, периодически кто-нибудь из них придает отдельный шарм этой симфонии, используя другое отверстие.

Я лежу сейчас в двух наушниках, и хера с два это помогает.

А в 6 утра, когда я наконец более-менее усну, они, бодрые и веселые, вскочат обратно на свои койки-жердочки и начнут с новой силой кудахтать на те же самые темы по списку, только «шафл» включат. И болт они клали на любые просьбы помолчать. Болт они клали на то, что у тебя голова трещит и что ты после операции лежишь, охреневаешь.

Я хожу по коридору и начинаю пропитываться состраданием и уважением к Раскольникову. Видно, это единственный способ.

Я убью их… Я убью их, нахрен…

* * *