Читаем Мозг Эйнштейна полностью

Впрочем, если говорить об учителях Несвадбы, то у него есть самый непосредственный предшественник — его соотечественник Карел Чапек. Ведь именно Чапек — один из основателей жанра научной фантастики в его современном виде. В произведениях Чапека великое научное изобретение всегда играет роль того катализатора, при котором еще острее выступают сложные моральные и политические вопросы, вставшие перед обществом. Утопические романы и драмы Чапека всегда построены предельно логично и содержат ответ на определенный вопрос. Например, что произойдет с человечеством, если достижения техники освободят людей от необходимости трудиться? А если в результате научного открытия человечество будет тонуть в изобилии материальных и духовных благ? А если будет найден секрет бессмертия? Станет ли человек от этого счастливее, гармоничнее, человечнее? Нет, отвечает Чапек. Абсолютное благо, всемогущий Абсолют, может явиться причиной кровопролитных войн и всеобщей катастрофы.

Несвадба унаследовал от Чапека не только пристальный интерес к большим вопросам современности, но и многие особенности его художественной манеры: психологизм, острый интеллектуализм, тонкий юмор и вкус к парадоксальным поворотам сюжета. Но Несвадба видит оптимистические перспективы там, где Чапеку, писавшему свои утопии в 20-30-е годы, положение казалось почти безнадежным. Опыт построения социализма на родине Несвадбы и в других странах внушил писателю твердую веру в реальные возможности справедливого, разумного общества, приспособленного для человеческого счастья.

В произведениях Несвадбы, как и у других социалистических писателей, мы не найдем тех апокалиптических картин атомных ужасов и грядущего уничтожения человечества, которыми пестрят страницы различных западных бестселлеров.

Это не значит, что в мире будущего, куда нас вводит Несвадба, нет своих трудностей или что они недостаточно серьезны. Конечно, в этом мире возникают новые для нас проблемы, но в большинстве случаев Несвадба, даже говоря о будущем, затрагивает темы, волнующие нас сегодня.

В рассказе “Мозг Эйнштейна” изображена парадоксальная ситуация: женщина-ученый не находит взаимопонимания с созданным ею искусственным человеком, потому что тот не может примириться с ее душевной сухостью; этому великолепно сконструированному существу глубоко чужд ее духовный мир, ограниченный узко-профессиональными интересами. Так неожиданно выворачивается наизнанку традиционный в научной фантастике мотив столкновения человека и искусственно созданного существа робота. В этом рассказе много юмора, и конфликт здесь не становится трагическим.

Однако во многих рассказах Несвадба очень серьезно задумывается о том, как опасно ограничивать человеческие возможности узко понятой “целесообразностью”. Что будет, если люди отбросят все “лишние” чувства: любовь, восхищение искусством, дружбу, совесть — все прекрасное и человечное, для того чтобы беспрепятственно сосредоточиться на одной задаче, чтобы достичь совершенства в одной, очень ограниченной области? Ответ на этот важный вопрос писатель дает в привычной для него парадоксальной форме в новелле “Идиот из Ксенемюнде”. Здесь сама природа создает образчик уродливо одностороннего развития. Полоумный подросток, сын немецкого инженера, работающего на одной из тайных фашистских “кузниц оружия”, Бруно, которого за тупость выгнали из школы, оказывается, обладает гениальными способностями конструктора. В своей игрушечной мастерской он шутя решил техническую задачу, оказавшуюся не по силам его отцу, — сконструировал необыкновенно точно управляемые разрушительные снаряды. Но он использовал это открытие в соответствии со своим полуживотным духовным уровнем: он тайно мстит тем, кто чем-нибудь не угодил его злому и капризному нраву, например старушке-гувернантке. В образе Бруно доведена, так сказать, до абсурда уродливая односторонность, превращающая человека в опасную машину уничтожения. Но ведь история идиота из Ксенемюнде выступает в новелле как “сгущенное” воплощение теории и практики фашизма, также превращающего человека в бездушное, хотя и совершенное в техническом отношении орудие для достижения бесчеловечных целей.

И гестаповец, который уничтожает, не задумываясь, полоумного мальчишку, гораздо более страшен, чем несчастный Бруно. Справедливым обвинением звучат слова обезумевшей от горя матери убитого мальчика: “А что делаете вы? Скольких людей убиваете вы в Лондоне своими снарядами? Чем вас обидел любой из этих англичан? У вас нет никаких оснований для таких убийств. Все вы идиоты, все!”

К проблеме обеднения духовного мира человека из-за его чрезмерной узости, односторонности Несвадба возвращается неоднократно. (Например, в юмористическом тоне он трактует эту проблему в рассказе “Римская победа”.)