Читаем Москва полностью

Люди приезжали на самолетах, поездах, машинах. Прибывали на лошадях и верблюдах. Гнали впереди себя блеющий, мычащий, мягко поклецивающий по асфальту копытами, окутанный густыми облаками пыли и дыма разнообразный скот. День и ночь на улицах горели костры, жарились бараны, свиньи, быки. Да, целые быки и коровы. Тут же разбивались палатки, возводились частоколы, рылись неглубокие землянки, перекрытые поверху пальмовыми листьями и перевязанные туго лианами. Рождались дети, им перевязывали пуповины, обмывали теплой водой, несли к матерям и кормилицам. Они почти сразу же умирали, не выдержав ужасающих невзгод масштабного переселения. Не выдерживали и многие взрослые, усеивая путь движения народных масс своими брошенными телами. Я перемещался ночами от одного становья к другому, перекидывался с обитателями не понимаемыми обеими сторонами словами. Иногда я присаживался, угощался предлагаемыми досель неведомыми мне яствами, брал у доверчивых родителей выжившего ребенка, покачивал его, еще живого, в руках, клал на место притихшего, со странно расширенными глазами. Оставлял приветливых хозяев. Редкие из них подозревали о быте, нравах, привычках соседей, отстоявших от них всего метров на 50–70. Однако же попадались перемещавшиеся с песнями, с гиканьем на грузовиках, размахивающие разноцветными флагами и плакатами. Они выкрикивали:

– Мир! Дружба! Фройндшафт! Пис!

– За антиколониализм! За антикапитализм!

Или:

– Против империализма! Против расизма! Против порабощения свободолюбивых народов! Ура-ааа!

– Против антидемократических режимов Азии, Африки, Америки, Латинской Америки, Европы, Австралии и стран Океании! Ура-ааа!

– За мировое рабочее, революционное и освободительное движение! Ура-аа!

– Теснее сомкнем ряды демократической и прогрессивной молодежи и студентов!

– Молодежь всего мира, борись против агрессоров и поработителей! Выше знамя передового учения Маркса, Энгельса, Ленина! Ура-ааа!

– Да здравствуют крепкие руки и горячие сердца! Сомкнемся над бездной! Безумие окрыляет! Распахнем души настигающей нас неимоверности! Свет идет с небесного Востока!

Они стреляли в воздух из винтовок и автоматов. Вдали раздавались грохотания минометов, затем тяжелых орудий. Потом дошли сведения об упорных боях на окраинах столицы с неизвестно откуда прорвавшимися воинскими соединениями и неведомыми повстанцами. В общем-то, ничего неожиданного или запредельного. Дело обычное. Быстро сколачивались интернациональные бригады, бросались в прорывы и на защиту. Стали обыкновениями налеты и воздушные бои в небе над ощерившейся стволами зениток столицей. Привыкали к ковровым бомбежкам, сопровождаемым воем сирен, взрывами, разрушениями наиболее выдающихся зданий и памятников культуры. Я бродил по развалинам бывшего, так называемого Большого театра, Кремля и всякого прочего. Разобраться в этом, некогда великом, не представлялось никакой возможности даже старожилам. Со всех сторон доносилось:

– Но пасаран!

– Патриа о муерто!

– Блядь, не пройдут!

– Назад, понимаешь, ни шагу, товарищ, понимаешь!

И бесчисленное подобное же, мной тогда просто не понимаемое. Это сейчас я знаю многие иностранные языки, могу вести вразумительные беседы с различными людьми на различных интернациональных мероприятиях. Порой я удивляю их своей недюжинной сообразительностью, подвижностью внутри чужого мне языка, сочиняя на нем даже присказкиприбаутки, типа: First – duty, then – beauty! А тогда все было иначе. Тогда все было совсем иначе. Этого нынче просто не объяснить. А объяснишь – так никто не поверит.

Тогда, после многих лет изоляции, закрытости, замкнутости, все для нас, бедных неухоженных пасынков мирового сообщества, представало потрясением. Говор, манеры, ночные беспрерывные бдения, неожиданные многомесячные баталии и битвы, концерты, выставки и фестивали. Для нас, воспитанных в строгости почти викторианской морали, высокой нравственности, были шокирующими ночные любовные утехи, эротические демонстрационные откровенности и сексуальные опыты. Нас прямо отбрасывали в сторону спазматические выкрики из кустов или зарослей привычно тихих, девственных московских парков. Мы не знали, как реагировать на выносимых оттуда, еще облитых первичными водами только что рожденных смуглокожих младенцев. Их отправляли в дома матери и ребенка. От них пошло племя темнокожих кудрявоволосых россиян, которые теперь заселяют по преимуществу Европейскую часть нашей родины, несколько уменьшаясь числом своих представителей по мере удаления на восток. В самых же удаленных восточных частях России, в Хабаровске или на Крайнем Севере, в местах поселения эвенков, их ныне насчитывается на боле 1–2 миллионов.