Читаем Москва полностью

Беспрерывные круглосуточные собрания, встречи, обсуждения, курения папирос, клубы дыма, разъедавшего глаза, призывы, разоблачения, обращения к либеральным властям, письма и воззвания полностью поглотили людей. Брошенные дети одиноко ползали по комнатам, выползали в коридоры, на лестничные площадки, кое-как сползали вниз по лестнице с пятых-седьмых этажей, выползали на улицу, плача и взывая, ранясь, заползая и погибая под колесами машин или проваливаясь в канализационные люки. Картина просто ужасающая. Правда, исключительно для тех, кто в эти времена оказывался случайно вне собраний на улицах. Все вокруг стало заполняться детскими трупиками, которые подобрать-то было некому. Но постепенно, поскольку новые уже не подползали, поскольку уже подползать стало некому, все как-то уравновесилось, успокоилось, начало потихоньку рассасываться, рассеиваться, растворяться, исчезать. И действительно через некоторое время окончательно исчезло. Тут повеяло весной. Люди немного поутихли, подустав. Со всеобщего согласия как раз тогда и вынесли Сталина из Мавзолея. Ну, конечно, некоторые, даже весьма многие, были против. Они бродили по ночам, собираясь группками, таинственно перебегали с места на место, присоединяясь к другим группам. Заговорщицки сдержанно, но яростно жестикулировали. В самой середине собравшихся что-то вдруг взблескивало – то ли зажженная спичка, то ли лезвие, то ли самопроизвольно разрядившийся ствол или разорвавшаяся граната. Однако этот грохот был неразличим за грохотом беспрерывных очистительных гроз, обрушившихся тогда на Москву и на всю остальную территорию необъятной, почти объединенной уже единым стремлением к новому счастью страны. Однако же по ночам все с тревогой посматривали в окна. Поутру в местах скоплений находили разнообразные знаки опасной заговорщицкой деятельности – подозрительные следы рифленых подошв, окурки, мелко битое стекло многочисленной винно-водочной посуды, потеки мочи на стенах и на асфальте, многочисленные плевки и харкотины. Но листовок и призывов к террору или неповиновению не находили, что выглядело чрезвычайно странным. Видимо, конспирировались надолго и всерьез. Говорили, что среди них видели неоднократно и членов тогдашнего высшего партийного руководства. Страшно сказать, были замечены члены Политбюро – Маленков, Молотов, Булганин. Впоследствии к ним тайком примкнул небезызвестный Шепилов. Осторожно, тоже по ночам, к Москве стягивали войска и технику. И однажды под покровом темноты по Красной площади, заполоненной железом и броней, переходя из рук в руки, по плечам генералов и маршалов проплыл открытый гроб с неподвижным, спокойным Сталиным, не издавшим ни малейшего звука, не оказавшим ни малейшего видимого или невидимого сопротивления. Он, как всегда, был спокоен и суров. Несшие его от испытываемого неимоверного напряжения несколько раз споткнулись, заметались, чуть было не уронив ношу на скользкие булыжники замершей Красной площади. Говорят, что почти все они в самое ближайшее время поумирали престраннейшим образом. Одному из них встречная мощная птица проткнула глаз прямо до задней стенки черепа. Другой, напившись, зачем-то стал запихивать себе в рот теннисный мячик, от которого и задохнулся с широко разинутым ртом. Третий, копая грядки в огороде, неожиданно нелепо взмахнул лопатой, да так неудачно, что перерезал себе сонную артерию на шее. Рядом, к несчастию, никого не оказалось, чтобы помочь или вызвать «скорую помощь». Четвертому заползла в ухо какая-то непотребная насекомообразная тварь и выела там буквально все. Пятого во время сна загрыз его собственный пес – видно, перепутал спросонья. Вот так кончили все они.

Но сам генералиссимус сохранял спокойствие. Он плыл по волнам беспристрастного океана.

Наконец они дотащили его до Кремлевской стены и сбросили в поспешно вырытую могилу. Ленин же, как и прежде, до втеснения в его прохладное холостяцкое жилище неуместного Сталина, остался в одиночестве доживать до конца исторического эона в своих таинственных покоях. Надо заметить, на удивление, он все молодел и молодел год от года. Между прочим, это с содроганием, прямо с мистическим ужасом заметила еще Крупская, зайдя буквально через месяц после смерти навестить мужа:

– Мы стареем, а он нет!

– Да! – вздрогнув, обратили внимание соратники, внимательно приглядываясь к телу.

– Вы знаете, что это значит? – спросила она строго.

– Нет, нет, – заметались соратники.

– Неужели не знаете? – она с подозрением оглянулась на них.

– А что? А что? – Они, видимо, действительно ничего не знали.

– Ну, узнаете, узнаете, – отвечала жена и, путаясь в длинной грубой юбке, стремительно покинула их. Они замерли, прямо окаменели в тяжелой нерешительности. Ничего, вскорости отошли, пришли в себя. Все, буквально все позабывали. Жизнь покатилась своим чередом.