Читаем Москва полностью

Но есть сторонники так называемой трансформационной теории. Они утверждают, что, бывает, организм механически превышает пределы идеально естественного, предназначенного высшим провидением размера. Обладатели подобного мечутся, мучаются, пока какими-нибудь острейшими инструментами с опасностью для жизни не отсекают себе лишние члены – ноги там, руки, гениталии. Или просят коголибо тайком совершить этот подсудный акт. В таком вот укороченном состоянии они наконец обретают гармонию бытия идеального тела, совпадающего своими идеальным и реальным размерами. Рассказывают, что один, наиболее радикальный, укоротил себя буквально со всех сторон. Он отсек себе все, включая голову, и в блаженном состоянии анабиоза с подключенными искусственными сердцем, легкими, почкой и мозгами прожил, ликуя и радуясь, до восьмидесяти лет. После чего безболезненно скончался. Сторонники и практики подобного способа метафорического уподобления переносят эту идею на формы бытования социально-общественного и государственного организма. Всем известные громадные резекции, укорачивания людского состава они объясняют необходимыми, оправдываемыми попытками нашей страны войти в свой истинный размер. Не знаю, может быть, они правы. Может быть, есть такой закон. Но идея фантомных болей мне более понятна и близка. Когда хватаются за отсутствующую ногу и кричат: «Моя нога-аа!» – мне понятно. Или кричат: «Моя головааааа!» – мне тоже понятно.

А тогда кричали:

– Ты стукач! Стукач! Стукач!

– Что? Что? – переспрашивал с трибуны солидный грузный оратор.

– Ты стукач и подлый убийца!

– Товарищи, я не понимаю… – растерянно обращался докладчик к строгому президиуму.

– Товарищи, попросим придерживаться регламента, – приподнимался уважаемый председатель.

– Убийцы! Убийцы! – неистовствовали в зале.

– Товарищи… – тонул в криках слабый голос председательствующего.

Рассказывают, что подобное происходило везде. Буквально в каждом зале и собрании. Но особенно запомнилось действо в Московском Доме литераторов, наиболее престижном, элитарном даже, тогдашнем клубе страны. Во время выступления известного, влиятельного писателя в зале встает некто худой, заросший, немытый, небритый, пообтертый и присыпанный табаком, беззубый, с провалившимися щеками, с желтоватым цветом кожи и плешивый, сутулый, с искривленным позвоночником, переломанными носом и тазом, со слезящимися глазами, красными, воспаленными и гноящимися веками, весь обмороженный, с отслаивающейся на щеках и кончиках ушей кожей, содрогаемый кашлем, с нервным лицевым тиком, с огромными трещинами, откуда сочится сукровица, но гордый, решительный, несломленный, даже злой в своей гордости, в праведном гневе отмщения и кричит слабым голосом:

– Ты стукач! Стукач! Стукач!

– Что? Что? – растерянно переспрашивает тучный оратор.

– Он стукач! – орет из зала туберкулезный.

– Да, да! – вскакивают в зале еще несколько таких же возбужденных.

– Он посадил такого-то, такого-то и такого-то!

– Он написал доносы на всю такую-то писательскую группу!

– На такую-то редакцию. На такое-то издательство! На Управление!

– На министерство! На министра!

– На честных коммунистов и беспартийных!

– Да я… да я… – мечется на сцене толстяк. – Вон! Вон убийцу! – взрывается весь зал. – Убийцу к ответу! К столбу позора!

И выступающий исчезает.

Да, вот такое вокруг началось. Пострадавшие стали находить предателей и в своих рядах. Их выявляли, обвиняли, подвергали остракизму. А они, в свою очередь, обвиняли в том же самом этих же самых, их подозревавших и обвинявших. Подобное стало источником немыслимых компенсирующих восторгов и наслаждений. Люди просто пропадали в этом до полнейшей потери всякой сознательности. После многочасовых радений они начинали расслабленно улыбаться, слюна текла из уголков их узких морщинистых ртов. Временами их подергивало и подбрасывало.

Их восхищало в неземные пространства. Но большинство все-таки составляли простые пытатели, искатели правды и справедливости. Они честно и настойчиво допытывались достоверных фактов, истинной картины произошедших со страной трагических событий. Таких было большинство.