— Это очень старое кафе, — пояснила Регина Станиславовна, — еще довоенное. Здесь польские офицеры играли на бильярде.

Сводчатый беленый потолок, крепкая деревянная мебель, кристальной чистоты скатерти и посуда, улыбчивая обслуга. И ни одного посетителя. Словно угадав наблюдение гостя, мэр сообщил, что постоянный клиент собирается к вечеру.

Покушали хорошо. Гороховый суп с копченостями. Мэр прерывисто, между ложками, объяснял, чем здешний рецепт отличается от венгерского, что бытует под Ужгородом. Затем подали жареную свинину с мелкой обжаренной картошкой. Ей также сопутствовали культурно–кулинарные пояснения. Пили отличную яблочную водку.

— А вы думали, что украинская кухня это только борщ с пампушками, вареники да горилка? — вдруг спросил Коновалов на чистейшем русском языке, сверля иностранца проницательным зрачком.

— Я бывал в гостях на Черниговщине, там именно так, — отвечал Рыбак не моргнув глазом.

В этом месте все проявили чувство юмора, столь свойственное богатому украинскому характеру. Посмеялись.

Роман Миронович полез в карман за бумажником. Мэр гневно ухватил его за кисть: мол, не обижайте хозяев!

— Вы меня не поняли, — объяснил Рыбак, — я хочу внести лепту в строительство будущего памятника герою–освободителю Дубно. Пусть эта скромная сумма заграничных денег ляжет в основу и так далее…

Наконец они остались с Региной Станиславовной одни. Коновалов, сделав вид, что заметил, какими они обмениваются взглядами, гостеприимно удалился.

Роман Миронович заказал еще кальвадоса — в самом деле замечательного.

Выпили, в основном гость.

Помолчали.

— Может, вы все–таки расскажете, для чего приехали? И кто вы? При чем здесь Черниговщина?

— Черниговщина ни при чем.

— А зачем вам моя мама?

Роман Миронович напрягся, он уже решил работать напрямик, и сейчас ему показалось, что шансы на успех отнюдь не пятьдесят на пятьдесят. Но не рисковать было уже нельзя.

— Я приехал по просьбе сыновей капитана Мозгалева.

Регина Станиславовна молчала, глядя на рисунок, вышитый на скатерти, не уступавший в своем роде качеством кальвадосу.

Сейчас встанет и молча уйдет. А может, еще и какую–нибудь гадость скажет.

Роману Мироновичу трудно было сидеть в неподвижном ожидании. Он потянулся к графину.

— Хорошо, — сказала Регина Станиславовна, — пойдемте.

— Они просто хотят выяснить, что же на самом деле тогда произошло. Мать не хочет им ничего толком объяснить. Или не может.

— Пойдемте, — повторила Регина Станиславовна.

Дома она сварила кофе, отправила дочку в дальнюю комнату и велела погромче включить телевизор. Принесла деревянную шкатулку с красивыми перламутровыми выкладками. Вынула оттуда конверт. Все это — вздыхая и нервно подкашливая.

— Что это? — спросил Рыбак, хотя и так почти все было ясно.

— Это письмо, — ответила хозяйка. — Адреса здесь нет, но это письмо. И понятно кому. Прочтите.

— Оно же не мне.

— Прочтите. И сами решайте, везти его в Москву или нет.

Роман Миронович, как и все люди его профессии, особой щепетильностью не отличался, приходилось и подсматривать, и выкрадывать чужие бумаги по долгу работы, но сейчас ему стало как–то непрофессионально на душе.

— Вы считаете, что мне нужно прочитать это?

— Я не хочу одна брать грех на душу.

Роман Миронович взял в руки конверт, повертел его в руках, потом кинулся к кофе — все–таки легальная отсрочка принятия решения.

— Хорошо, я прочту. Но вы дадите мне слово, что никто не узнает, что я это читал.

Регина Станиславовна вдруг хмыкнула:

— Вы слышали сами, что только что сказали?

— Я всегда говорю то, что хотел сказать. Обещайте!

— Странно. Вы, насколько я могу понять, что–то вроде адвоката…

— Я курьер. Гонец. Гонцу с плохой вестью отрубают голову. Здесь, — он потряс конвертом, — плохая весть?

— Прочтите и узнаете. Повторяю, я не хочу брать грех на душу одна. Мама не успела перед смертью дать распоряжение, как поступить с этим. Мне обидно за нее, за то, что с ней сделали, но я не знаю, имею ли я право так уж мстить.

Роман Миронович вздохнул и открыл незапечатанный конверт.

Москва

1

Майор Елагин спускался по Столешникову переулку в сторону Петровки в прохладном полумраке московского вечера. Слева и справа витрины изливали разноцветный свет на мокрую брусчатку, заставляя тускло переливаться ее камни почти полудрагоценным блеском. Ему предстояла встреча, на организацию которой ушла не одна неделя. Все контакты «Стройинжиниринга» в верхах до такой степени оказались заверстаны лично на Аскольда Сергеевича, что обойти эту схему было чрезвычайно трудно. Узнать, что могло произойти с главой фирмы, можно было, только разгласив для начала, что с ним что–то произошло. Получался замкнутый круг. Кажется, теперь эта ситуация преодолена.

Елагин волновался. Он хотел ясности в этом деле — и боялся ее. Ясность могла оказаться и ошеломляющей, и отвратительной. Может статься, что все эти недели он, начальник службы безопасности, валял ерунду или вообще предавался преступной халатности.