Читаем Морис Торез полностью

С тех пор как я прочел этот отрывок из книги «Сын народа», каждый раз, когда Морис Торез говорит при мне о единстве рабочего класса, говорит со свойственным ему жаром, с неутомимой энергией (и кто может сказать, сколько раз он говорил об этом за четверть века!), каждый раз я вспоминаю Нуайель-Годо в 1913 году, в канун Варварина дня, я вспоминаю забастовку, увенчавшуюся успехом потому, что старый профсоюз Бальи объединился с профсоюзом, входившим во Всеобщую конфедерацию труда… И мне кажется, что то пламенное стремление к единству, которое всегда звучит в речах Тореза, берет, быть может, свое начало в этом победоносном опыте борьбы и в тех мыслях, которые бродили в голове маленького сортировщика камней, который мужественно отказался от того, чтобы заработать за две недели тридцать франков вместо семнадцати, отказался из солидарности с горняками, работающими под землей[10].

Затем этот край становится таким, каким я видел его в мае 1940 года. Первая мировая война… Дядя Леон уходит, он пропадает без вести возле Босежура в 1915 году, дядя Эдмон будет ранен под Моранжем в конце августа 1914 года, попадет в плен и впоследствии умрет от туберкулеза, которым заболеет в железных рудниках Силезии…

Когда в наши дни мы говорим: «Железные рудники Силезии»,— мы невольно думаем о недавней каторге, все это так живо в памяти, так близко… Ничего не поделаешь, господин Шуман, ничего не поделаешь, господин Пине, дело вовсе не в том, будто мы злы, просто ваш маршал ввел вас в заблуждение: у нас отнюдь не короткая память…

Двадцать шесть лет спустя я видел такой же уход из рудников. И вот, перечитывая книгу «Сын народа», я ловлю себя на том, что ее содержание и недавние воспоминания переплетаются у меня в голове подобно тому, как в 1940 году картины из этой же книги и воспоминания о первой мировой войне смешивались в моем представлении с окружающей меня действительностью.

Мне так и кажется, будто я встретил в 1940 году этого мальчика, который продвигался вперед со своим дедом по темной дороге, озаренной отблеском пожарищ. И старик мне сказал: «Инженер заявил нам: уходите! А я спросил — как же жалованье? Он ответил: денег нет! Вот, возьмите этот листок бумаги, пойдете в управление компании в Париже… на улице Лафайет».