Читаем Молодость может многое полностью

В эти же годы он участвовал и в испытаниях теплосиловых систем московских электростанций, фабрик и заводов. Одновременно Х.А. Арустамов состоял инспектором Рабоче-крестьянской инспекции города Москвы по обследованию транспортного хозяйства столицы. В 1958 году он получил звание и должность профессора, и некоторое время был председателем экспертной комиссии ВАК МВО СССР по присуждению учёных степеней и званий. А теперь ему предстояло решить судьбу двух нерадивых студентов-вечерников.

Постучавшись и войдя, они представились секретарше:

— «Здравствуйте! Нас к Христофору Артемьевичу направила наш преподаватель Сумская!» — взял инициативу в свои руки Кочет.

— «Минуточку подождите! Сейчас доложу!».

— «Христофор Артемьевич, к Вам эти двое, от Сумской!» — войдя к заведующему кафедрой, не прикрыв дверь, спросила она, тут же повернувшись и пригласив их на Голгофу.

— «Здравствуйте! Разрешите?! Мы…» — начал, было, Платон, но был остановлен жестом начальника, показавшим на ковёр перед своим столом.

И они молча повиновались, встав рядом на некотором расстоянии напротив стола Арустамова.

— «Я знаю, кто вы и что натворили! За такое хулиганство и оскорбление преподавателя вы будете исключены из института! И не надо здесь сейчас оправдываться и просить меня оставить вас! Такая подлость не прощается!» — неожиданно мощно и напористо начал он.

— Вот это да!? Я приплыл! Опять меня выгоняют из вуза?! А за что?! За то, что я хотел всего лишь помочь глухому преподавателю понять, как пишется моя фамилия, и упростил ответ?! Нет! Я буду за себя бороться! Просто так меня теперь не выгнать! — молниеносно пронеслось в мозгу Кочета, заставив его всего собраться, взять себя в руки, и начать быстро анализировать обстановку.

В этот же момент, от неожиданности испугавшийся и растерявшийся, пытавшийся было возражать, Виктор Саторкин, начал заикаться, судорожно хватая ртом воздух.

Ведь такой исход его учёбы в институте означал крах всей его жизни, надежд его необразованных родителей, делавших ставку на получение высшего образования их единственным сыном. Ведь после этого его неминуемо ждала служба в армии. А это в его понимании было совершенно недопустимо. И, чтобы спастись, «лягушка начала сверх интенсивно работать лапками». Но сильное волнение, вызвавшее такое же сильное заикание, не позволило ему выдавить из себя что-то членораздельное, кроме смешного мычания. И в этот момент Платону стало очень жаль Виктора.

— Бедняжка! Как же он сейчас смешон и жалок?! Полная потеря чувства собственного достоинства! Я до такого позорища и самоунижения никогда не опушусь! Слабак! Ему надо срочно заткнуть рот, чтобы не позорился! — решил Кочет, решительно, чуть ли не грубо, перебив Виктора.

— «Вить! Подожди, помолчи! Слушай, что тебе говорят!» — дёрнул он за рукав товарища по несчастью.

И тот замолчал.

А Платон это сказал и сделал не случайно, имея целью сначала дать Арустамову до конца высказаться, а потом действовать по обстановке.

А тот, почти до смерти напугав оппонентов, продолжал стыдить их, теперь апеллируя к надеждам их родителей и к их испорченным жизням.

— «Так если вас отчислить с соответствующей формулировкой, вас никогда и ни в какой институт не примут, будь вы хоть семи пядей во лбу, хоть круглыми отличниками и признанными гениями!?» — продолжал он.

Платон молча и с поддельным вниманием слушал Арустамова, краем глаза следя за Саторкиным, который до бледнел, то краснел, то зеленел, а то чуть ли не падал в обморок.

Наконец Арустамов снизил накал и дал слово державшемуся Кочету:

— «Ну, скажите, что-нибудь в своё оправдание!».

— «Христофор Артемьевич! Вы абсолютно правы!» — попытался сначала Кочет «возглавить табун взбесившихся лошадей».

В этот же момент Виктор с ужасом взглянул на Платона, уже открывая свой возмущённый несправедливостью рот. Но, из-за опять возникшего заикания, не успел — Платон опередил друга.