Читаем Молодой Бояркин полностью

– Интересует, но лишь бы не меньше студенческой стипендии. Кроме того, мне нужно

чтобы от работы оставалось достаточно свободного времени – я должен заниматься

самообразованием. И место в общежитии.

– Ну что ж, – сказал Мостов, с любопытством прищурясь, – наше предприятие как раз

и есть самое что ни на есть современное. Полностью оно именуется производственным

объединением по первичной переработке нефти. В его состав входит шесть заводов – это

более десяти тысяч рабочих. Нефтекомбинатом-то его зовут лишь по привычке. Имеется своя

типография и газета, почтовое отделение, сберкасса, универмаг, продовольственные

магазины, сам не помню, сколько столовых, свой совхоз, теплицы с огурцами, помидорами и

цветами. По территории ходят автобусы… – рассказывая, Мостов уже не по первому разу

загибал все пальцы и сам все больше удивлялся, что его нефтекомбинат и впрямь подходит к

разряду самых современных предприятий. – У нас есть установка, – продолжал он, –

десятимиллионка, так она заменяет целый завод. Таких установок в отрасли единицы… – и он

принялся расписывать ее очень подробно.

– Эта установка, конечно же, относится к вашему цеху, – с улыбкой прервал его

Бояркин.

– Ну, разумеется, – рассмеявшись, ответил Мостов.

– Но ведь я без специальности.

– А мы подучим.

* * *

В понедельник Бояркин поехал в отдел кадров нефтекомбината и оформился на

работу. Его специальность называлась "машинист по эксплуатации промышленных насосов".

Работать предстояло по вахтам: в первую, во вторую, в ночную. Это-то и давало выигрыш

времени.

Начальник установки, тридцатилетний, некрасивый лицом, но очень живой и

спортивно подтянутый Константин Юрьевич Карасев, сразу при знакомстве пояснил, что для

более активного освоения первую неделю Бояркину придется отработать с утра. Тут же он

вручил новенькую совковую лопату и отвел на громадный стол бетонного постамента,

который нужно было очистить от загустевшего парафина.

Бояркин с сожалением посмотрел на свои только что полученные, еще негнущиеся

ботинки и принялся за работу. Дело оказалось непростым – парафин налипал на лопату и, как

масло, скользил под ногами. Постепенно Николай все же приспособился, вошел в ритм,

разогрелся и вдруг увидел себя как бы со стороны. Он был в кирзовых ботинках, в черной

робе, в оранжевой пластмассовой каске, с лопатой, черенок которой был жирным от

парафина и мазута. Видели бы его в эти минуты Тюлин и Мучагин. Николай даже засмеялся,

вообразив их удивление. Уж они-то никогда бы не крутанули так собой.

Через неделю, когда новенькая роба замаслилась в лоск, Николай догадался, что он

работал на постаменте только потому, что уборку на установке не любят, и она по традиции

достается новичкам. Однако за это время Бояркин и впрямь освоился, привык к

вентиляторам с полутораметровыми лопастями, свистящими над головой, к напряженному

гулу высеченных колонн. Ему понравилась мощь электромоторов в человеческий рост, от

которых вибрировал бетонный пол, и оглушительное шипение газовых сопл, похожих на

реактивные двигатели. Впервые эту эмоцию века НТР – восторг перед рукотворной мощью –

Бояркин испытал в детстве, наблюдая за самолетами над крышами Елкино. Потом

восторгался на службе, когда ревели все три корабельных двигателя, корпус корабля дрожал,

как натянутая мышца, а за кормой поднимался столб зеленоватой, в пену перемолотой воды.

От этого мощного движения, рвущего воздух и неподатливую воду, выгибались штыревые

антенны, а торпедные аппараты и скорострельные пушки приобретали свое настоящее

грозное выражение. В этом громе Николай орал иногда песни, зная, что для всех

окружающих он лишь беззвучно шлепает губами. "Все это и есть наше время, – думал он

теперь, продолжая спор с Тюлиным и Мучагиным, – и не зная его, разве можно чему-нибудь

учить других?"

В конце испытательной недели Бояркина определили в бригаду старшего оператора

Сухорукова, слывшего большим молчуном. Николай познакомился с ним в ветреную погоду,

когда большеголовый, как снеговик, бригадир, подняв плечи и растопырив руки, стоял зачем-

то посреди аппаратного двора. Бояркину он улыбнулся, согласно покачал головой и ничего не

сказал.

В бригаде из восьми человек Николай стал вторым машинистом, непосредственно

подчиненным старшему машинисту Борису Ларионову – стройному мужчине с черными

бровями, серыми глазами и мужественным подбородком. Двадцативосьмилетний Ларионов

понравился Николаю с первой вахты. Это была ночная вахта. Все сидели в операторной и

слушали по радио новости.

– И ведь надо же, что творят! – вдруг разозлено сказал Ларионов. – Про это

вооружение уже и слышать муторно. Если мы сами без головы, так хоть какие-нибудь

марсиане разобраться бы помогли. Прилетели бы и сказали: "Ну, вот что, граждане (Борис

постучал пальцем по столу) даем вам год, и чтобы ничего у вас не осталось. А если спрячете

хоть один пистолет, то мы сами разнесем вас в лохмотья и полетим себе дальше".

Поначалу машинисты осматривали оборудование вместе, и всякий раз, когда

Ларионов своей легкой походочкой на прямых ногах шел к ревущим машинам, Николая по

армейской привычке тянуло подобрать под него ногу.