Читаем Молодой Бояркин полностью

Бояркину нравилась Анна, но теперь он не мог ее понять. Конечно, дядя со своим

тяжеловатым характером был не подарок, но зато он был мужчиной-стеной на всю жизнь –

именно к таким женщины и тянутся. А этот длинноносый кто? Он же ведь, кажется, ничего

собой не представляет. Тем более что скоро он уедет, а уж дядя не примет потом Анну. Во

всем их разговоре "люблю – не люблю" для Бояркина были понятны только слова, но не

чувства за ними. Сопереживая дяде, раскрывшему перед ним душу, он хотел бы осуждать

Анну, но она была так уверена в своем неожиданном поступке, что осуждение не получалось.

Никита Артемьевич еще минуту помедлил, глядя на машинку, яростно плюющуюся

клочьями пены, потом развернулся, ударил рукой в дверь и выбежал.

* * *

На обратном пути дядя вывернул на одну из центральных улиц и так разогнал машину,

что стволы тополей на обочине стали невидимы, как спицы в колесе. Николай покосился на

спидометр, и дядя едва заметно усмехнулся.

– Вот дурило… – сказал он, обгоняя, красный "жигуленок". – Плохо здесь ездят. Вот

когда я служил в Москве – там да. После светофора срываются, как со старта. А здесь еще

поозираются. Я люблю уверенную езду. И вообще… Ах, черт, со всеми этими делами совсем

забыл про дачу. Сейчас ребят заберу да поеду. Ты не поможешь? Все равно сегодня

воскресенье.

– Конечно, помогу, – сказал Бояркин, удивляясь и радуясь дядиному самообладанию.

Дома, во время сборов, когда надо было не забыть ни молоко, ни хлеб, ни посуду, и по

дороге, когда можно было говорить о постороннем, Никита Артемьевич как будто оправился

окончательно, но потом, наткнувшись в коридоре дачного домика на женские тапочки, он

вздохнул и, пройдя внутрь, тяжело опустился перед столиком.

Николай, восьмиклассник Генка и четвероклассница Олюшка, щурясь от солнца,

поджидали его на скамейке. Дядина дача выдавалась из общего очертания дачного поселка в

заболоченную поляну. Дальше за этой поляной был пригорок, с которого деревянными

домиками начинался город. За низеньким заборчиком соседней дачи играл малыш. Потом

откуда-то прибежал еще один. Они что-то не поделили и стали пихаться. Генку это

заинтересовало, но драки там никак не выходило.

– И чего зря топчутся, – раздосадовано сказал он. – Наш Андрюша давно бы уже

врезал. Я его научил.

– Ну, ничего, ребята, не тужите, – тихо проговорил Николай, понимая их унылое

настроение.

– Да мы-то что, – ответил Генка и начал ковырять землю щепкой, – батю вон жалко…

Наконец, Никита Артемьевич вышел. Детям он дал садовые ножницы, чтобы они

подрезали смородину и малину, а племяннику – лопату, показав, где копать.

За лопату Николай взялся с удовольствием. Работа настроила его на спокойные

рассуждения. Земля была очень мягкая – лопата входила в нее легко и, выворачивая,

рассыпала на мелкие кусочки. Как это удивительно, что вот лежит она сейчас сухая, пыльная,

как будто обессилевшая после прошлого лета, а переверни ее – и она тут же становится

влажной, душистой, готовой принять семя. Как быстро ее усталость превращается в новую

заботу! Еще в детстве Николая поражало, что из двух крохотных песчинок-семянушек на

одной земле вырастает два разных растения – редиска и морковка. Как это получается, что и

горькость и сладость из одной земли? Из земли же и горох, и капуста, и огурцы, и помидоры,

и картошка, и, главное, – хлеб. И различные цвета оттуда, и различные запахи, и мы, люди,

тоже из земли. Как же нас после этого не будет волновать ее дыхание, которое мы

совершенно справедливо называем живым?

Николай все удивлялся, зачем дяде дача, если овощной магазин в соседнем доме, но

теперь понял: просто тянет земля – есть в ней такая сила.

Никита Артемьевич всем задал работу, но сам не мог ни за что взяться. Он обошел

весь участок и, остановившись около домика, стал смотреть на дочку. С отросшей темной

косой, она сильно походила на Людмилу – его первую жену. От своих предков казаков

Людмила переняла какую-то легкую забайкальскую раскосость. Генке это не передалось, а

вот в Олюшке проступило еще ярче, чем в матери. Наверное, дети плохо помнили ее, может

быть, Анна-то им полностью заменила родную мать, и вот они снова ее потеряли.

– Здорово, Никита, – поздоровался с ним черед забор сосед – широкий лысоватый

мужик, – что-то сегодня без своей половины?

– Здорово, Петрович, – ответил Никита Артемьевич, – с племянником вот приехал.

Познакомься – Николай… бывший студент, – институт бросил. Работать хочет. Может быть,

ты что-нибудь посоветуешь?

Отговорившись таким образом, Никита Артемьевич скрылся в домике.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Дачный сосед Никиты Артемьевича и Бояркин пожали руки через низенький

заборчик. Соседа звали Владимир Петрович Мостов.

– Так, может быть, к нам на нефтекомбинат пойдешь? – предложил он. – Я работаю

начальником цеха, людей у нас не хватает.

– Понимаете, – сказал Николай, – я хочу работать на предприятии, которое имеет

значение в экономике всей страны, то есть, чтобы, как говорится, его величество рабочий

класс был там самый передовой…

– Ого-го… – озадаченно произнес Мостов – А, скажем, заработок тебя интересует?