Читаем Молодой Бояркин полностью

Николай видел луг, воду, приближавшегося Саньку, но не давал себе в этом отчета.

"А вдруг все это и в самом деле будет? Ну, кто знает это будущее? Кто знает, на что

оно способно? А вдруг и вправду мы бессмертны? Усилием общей науки будет создано некое

устройство, которое позволит моделировать прошедшее до мельчайших подробностей. Это

устройство сможет представлять минувшее и со звуками, и с запахами, и со всем остальным.

А начнут они с того, что сначала отразят один из своих обыкновенных дней, зафиксируют его

в максимальной полноте и точности, а потом эту зафиксированную, почти как бы реально

ощущаемую действительность начнут наподобие кинопленки прокручивать назад, соблюдая

при этом все законы причинности и последовательности. Для них это будет машиной для

путешествия по времени, но только по времени воображаемому. Они смогут притормозить в

любом прошедшем дне любого века и погулять в условно воссозданной эпохе, где еще люди

не материализованы, а призрачны. И вот когда вся жизнь человечества, начиная с

возникновения человека, будет "призрачно", но с точностью до малейшего ветерка, до

колыхания травинки восстановлена, тогда можно будет начинать материализовывать

отдельных людей. Н-да… Идейка! Но почему бы этому ни сбыться? Почему бы и нам, людям,

не идти по дороге жизни вечно? Идти, все более и более увеличивая, все более и более

расширяя эту дорогу?"

Подошел Санька. У него были пышные, кудрявые волосы, которые лезли в глаза, и на

работе он справлялся с ними при помощи белой фуражечки с прозрачным козырьком, с

надписью "Сочи" на лбу, хотя эта фуражечка была явно не по сезону. Санька остановился, об

коленку выбил из фуражечки цементную пыль и через голову стянул рубаху.

– Чего-то улыбается сидит, – подавленно сказал он, как бы и не обращаясь к Николаю.

– Покойника пронесли, а он разулыбался.

– А, ерунда, – проговорил Бояркин, додумывая свое. – Ты знаешь, что такое покойник?

Это человек, который просто перестал жить.

– Так это, как говорится, и козе понятно.

– Человек, который временно перестал жить, – уточнил Николай.

Санька присел перед ним на корточки, моргая коротенькими подпаленными

ресницами.

– Вода, наверное, холодная, – сказал он. – Ты и переохладился.

– Да ты знаешь, до чего я додумался-то? – проговорил Бояркин.

Пока он рассказывал, Санька был неподвижным, лишь однажды сел прямо на землю,

но промочил штаны и снова приподнялся на корточки.

– А зачем нас надо восстанавливать? – недоверчиво спросил он, когда Николай

закончил.

– Для освоения Вселенной, – пояснил Бояркин, – Вселенная-то ведь огромна и для ее

освоения со временем обнаружится, ну, как бы сказать, нехватка кадров. Сейчас, пока у нас

нет широкого выхода в космос, бессмертия быть не может, иначе мы просто заглохнем на

Земле, как селедки в бочке. Пока что при помощи смерти мы копимся на "том свете". Всего

лишь копимся. Значит, умирая, человек лишь на первый взгляд уходит из сферы жизни

человечества. Он, как капля воды, падает в песок и становится незаметным, но ведь он не

исчезает совсем, он там, в песке, и потом когда-нибудь пригодится. Когда? А тогда, когда

бессмертие: станет общей потребностью человечества, как вселенской категории. Повторяю:

как вселенской категории.

– Но, а нас-то, зачем поднимать? – спросил Санька. – Если они так дико разовьются,

то им проще роботов наштамповать или каких-нибудь искусственников попроще…

– Ты что же, думаешь, с роботами или с какими-то безродными, да чужими жить

приятней, чем с натуральными настоящими людьми? А потом, они же будут чувствовать себя

должниками. Они развились при помощи нас, получили бессмертие. Да ведь это будут наши

потомки, родственники, считай, а кто не хочет, чтобы родители жили дольше? Тогда вообще

будет введен такой закон, что каждый, родившийся однажды на Земле, имеет право жить

вечно. Даже если кто-то умер трехдневным ребенком. Полностью восстановленное

человечество станет огромным, богатым. Вот тогда оно и будет по-настоящему полным

человечеством.

Санька, подходя к озерцу, тоже собирался ополоснуться, но, когда Николай обувался,

наматывая портянки, он автоматически надел рубаху и пошел вместе с ним.

– Трудненько будет нас поднять-то, – размышлял он. – От фараонов хоть мумии

останутся, а от нас и пыли не найдешь. Ничего себе работка!

– Работка! Да они планеты будут с места на место перегонять. А время у них

неограниченно. Над этим будут работать сотнями лет, тысячелетиями. А ты – ничего,

потерпишь. Какая тебе разница, в одном тысячелетии проснуться или в другом. Лучше

проспишься.

– Ну, ничего себе, какая разница! – изумился Санька. – Большая разница… Ты

говоришь, восстановят всех. А если я Гитлера встречу? Что же, я мимо пройду? Я же

обязательно всю сопатку ему расхлещу. Да и любой не удержится. Или что, на того же

Наполеона любоваться будут? Мужики его сразу вилами проткнут.

Николай засмеялся.

– Ну, уж не знаю, – сказал он. – Может быть, некоторых перевоспитают или вообще

восстанавливать не будут. Не нам решать. А в первую очередь, наверное, будут

восстанавливать выдающихся людей. Не потому, что первый сорт, а потому, что они наиболее