Читаем Молитва к Прозерпине полностью

Торкас и трое его товарищей попытались нас разжалобить видом своих жен и детей. По их словам, они нападали на караваны, направлявшиеся к руднику или возвращавшиеся оттуда, только чтобы раздобыть немного еды. Я спросил их, не были ли они беглыми рабами с этого самого рудника, и негодяи сознались в этом, но пожаловались на дурное обращение хозяев.

– Возможно, они правы, – вмешался в наш разговор Сервус.

– Мне еще никогда не приходилось видеть раба, который бы не жаловался на своего хозяина! – воскликнул я.

Я видел, что во взгляде Ситир, обозревавшей эту картину, сквозило все больше сострадания, и сказал:

– Тебе этого не понять, но каждому рабу известно, что существует два страшных и непростительных преступления, которые они не должны совершать никогда: убийство доминуса и побег. Эти люди признались во втором из них, и неизвестно, не виноваты ли они и в первом тоже.

– Ты прав, – заметила ахия, – мне этого не понять.

Как мне следовало поступить? Эти люди были слишком немощны, чтобы толковать им о Конце Света. К счастью, Ситир взяла переговоры на себя и обратилась к несчастным:

– Идите на восток. Недалеко отсюда вы увидите огромную акацию, в тени которой расположен лагерь. Там вам дадут еду и еще кое-что хорошее. Скажите только, что вы пришли от Ситир Тра.

Мне показалось, что она нашла хороший выход из положения. Когда женщины и дети окажутся в лагере, нам будет проще завербовать Торкаса и его бандитов. Если они не захотят сражаться ради спасения мира, то, вероятно, возьмут в руки оружие, чтобы защитить свои семьи. Я только немного поправил Ситир:

– Сделайте, как она вам велела, но скажите, что пришли по распоряжению Марка Туллия.

Мы продолжили свой путь к руднику, а Куал служил нам проводником. Расстояние было не слишком большим, но дорога шла через овраги, которые чередовались с подъемами. Скоро мы увидели хижины из пальмовых ветвей и глины. Их стены, испещренные трещинами, казались очень старыми и непрочными. По словам Куала, здесь жили шахтеры и остальные рабочие. В первой хижине нашим глазам открылась весьма неприглядная картина.

Внутри, в сумраке, мы увидели груды тел, бессильно простертых и бездвижных; большинство этих людей уже потеряли сознание. В воздухе маленькой хижины стояла вонь от рвоты и харканья, а над зловонной, разлагающейся и покрытой язвами плотью несчастных роились тучи насекомых. Это были больные или, вернее, умирающие рабы. Всех нас поразила эта картина страдания и запущенности, потому что нигде не было видно ни следа лекарств или ухода за больными: ни одного жалкого бинта, ни таза со свежей водой, ни отвара трав, ни амулета Эскулапа[57] или иного местного бога врачевания, как бы он ни прозывался. Ничего – их просто сложили в хижине, как сломанные доски.

Кто-то за нашей спиной спросил весьма грубым тоном:

– Эй, вы! Кто вы такие?

Судя по всему, это был надсмотрщик; на нем была соломенная шляпа, а в руках он нес длинную палку. Когда я назвал свое имя, он растерялся, не зная, как ему следует себя вести, потому что, с одной стороны, был человеком недалеким, а с другой (и тут я вполне его понимал) – никак не мог взять в толк, что делает аристократ моего звания в этой глуши. Я подтолкнул его:

– А ну, быстрее, отведи меня к твоему хозяину. Да пошевеливайся, не то я прикажу, чтобы тебе отрезали нос.

Произнося эту речь, я одновременно переодевался.

В мире до Конца Света, Прозерпина, внешность играла чрезвычайно важную роль. Назвавшись оптиматом, я должен был выглядеть соответственно. Именно поэтому я приказал Сервусу и Куалу упаковать мои одежды и принести их с собой на рудник. Я облачился в тогу патриция, щедро украшенную пурпурной каймой, и надел на палец перстень, удостоверяющий мое высокое положение в обществе.

Да будет тебе известно, Прозерпина, что все мы, римские патриции, носили золотые перстни, которые символизировали наш статус и открывали множество дверей. Весь мир знал, что означают эти перстни. (После одной из своих побед Ганнибал приказал отправить в Карфаген три альмуды[58] перстней, снятых с рук убитых патрициев, чтобы пунийские власти поняли, какое поражение он нам нанес. Целых три альмуды!)

Надсмотрщик понял, что перед ним не какой-то простолюдин, и его тон изменился.

– Я не могу отвести тебя к нему, доминус, – извинился он. – Мой господин сейчас внизу, в шахте, ведет переговоры с совладельцами рудника. А мне приказано оставаться здесь и следить за ними.

Он говорил о несчастных, умиравших в грязной хижине.

– Само собой разумеется! Надо проследить, чтобы они не убежали, – съязвил я.

Он не понял моей иронии. Впрочем, я этого и не ожидал, как не ожидал и реакции Ситир, потому что ахии, способные без труда читать чужие чувства, обычно не показывали своих. Поэтому меня удивило, что она подошла к надсмотрщику и сказала ему угрожающим тоном:

– Они больны.

– Но я не врач, – извинился надсмотрщик.

– Конечно нет, – сказала Ситир через зубы и посмотрела на него волчьими глазами. – Ты мясник.