Читаем Молитва к Прозерпине полностью

То, что случилось потом, Прозерпина, меня чрезвычайно удивило и восхитило, потому что в Риме малейшая ошибка, слабость или оплошность магистрата немедленно использовались его соперниками, чтобы осудить его, сместить с поста и затем занять его место, – и не имело значения, был ли он виноват на самом деле. Так вот, поведение этих пунийских охотников гораздо более походило на манеры воинов македонской армии. Они все вместе подбежали ко входу в палатку из козлиной кожи и стали умолять Адада выйти оттуда, уверяя его, что никакой вины на нем нет. (Одним из самых уважаемых героев в мире до Конца Света, Прозерпина, был греческий царь, некий Александр, который, поспорив со своим другом во время очередной попойки, нечаянно его убил. Терзаемый угрызениями совести, он скрылся в своей палатке и вышел оттуда, только когда его войско этого потребовало.)

Как я уже сказал, Прозерпина, среди нас, римских патрициев, считавших себя самыми лучшими из всех людей, было принято свергать сильнейшего – независимо от того, оправдывали это обстоятельства или нет, – едва представлялась такая возможность. А эти люди сочетали в себе три качества, презираемые римскими патрициями: они были бедняками, плебеями и провинциалами. И однако, они проявили гораздо больше благородства, чем мы, потому что обращались с суфетом, которому дали право командовать собой, как с другом. Внутрь палатки вошел только Бальтазар, потому что он был братом Адада и потому что больше бы там никто не поместился, но остальные не ушли, а стояли на месте, словно боль объединила их сильнее, чем кровные узы.

Как бы то ни было, я начинал понимать, что жители Африки уделяют больше времени переживаниям, связанным с болью и страстями, и, когда наступила ночь, решил уединиться в своем паланкине. По пути туда я прошел мимо невысокого камня, с которого Ситир наблюдала за пунийцами: в ее взгляде по-прежнему сквозила грусть.

– Если ты читаешь чувства людей, как простые смертные читают книги, тебе, наверное, эта сцена доставляет большое удовольствие, – ехидно сказал я.

Она мне не ответила. И, по правде говоря, даже не посмотрела в мою сторону.

* * *

На следующий день Адад упрямо не желал покидать свою палатку: он прятал голову под тонким покрывалом и был глух к просьбам и доводам своего брата и охотников, которые хотели, чтобы он вышел и продолжил возглавлять всю группу.

Мое терпение иссякало. Без искусства братьев Палузи поймать зверя не представлялось возможным, а я по-прежнему хотел предстать победителем перед отцом (и для этого воспользоваться плодами чужого труда). Если вместо простой пантеры мне удалось бы предъявить доселе не известное никому существо, мой успех был бы еще значительнее. Однако, пока Адад страдал в своей палатке, его брат Бальтазар, обладавший вспыльчивым характером, выбежал наружу и начал ругаться и кричать: он в ярости клялся Баалу убить чудовище и в подтверждение клятвы ранил себе кинжалом руки. Ты, конечно, понимаешь, Прозерпина, мне вовсе не хотелось, чтобы Бальтазар из жажды мести нарушил наш договор и провалил совместную деловую операцию.

– Подумай хорошенько! За труп тебе никто гроша не заплатит, – пытался отговорить его я. – А вдобавок у нас нет с собой соляного раствора, чтобы сохранить тело, и когда мы доберемся до Утики, наше чудовище превратится просто в груду тухлого мяса.

– Дело уже не в деньгах! – орал Бальтазар. – Мы убьем этого зверя, кем бы он ни был!

Спорить с человеком, недавно потерявшим друга, было делом непростым, но я никак не мог позволить ему привести этот план в исполнение. Мы говорили все громче и громче и в конце концов перешли на крик. За спиной Бальтазара возникли его охотники, готовые пустить в ход кулаки, если дело дойдет до драки. Я понял, что Бальтазар на самом деле мог отважиться напасть на знатного римлянина, когда увидел Ситир, появившуюся за моей спиной. Но в этот момент кто-то вмешался в наш спор:

– Он прав.

Это был Адад, который наконец-то вышел из своей палатки. Бальтазар не верил своим ушам, но его брат действительно опровергал все его яростные доводы:

– Узбааль оставил после себя пятерых сирот. А сейчас скажи – что предпочтет получить его вдова: голову чудовища или кошель, набитый золотыми монетами?

Бальтазар вскипел и закричал:

– А если бы убили меня, ты бы тоже променял мою жизнь на горсть римских монет?

Но Адад оказался достаточно находчивым и попросил охотников, одного за другим, высказать свое мнение. И все они, один за другим, подтвердили правоту Адада, хотя каждый из них стыдливо опускал глаза, перед тем как ответить. У всех были дети, и каждый в первую очередь думал об их благополучии, а не о чести.

– Ты совсем потерял рассудок, когда связался с этим римлянином! – заорал на брата Бальтазар, проигравший в споре. – А ты, наверное, рад-радешенек, Марк Туллий, – добавил он, посмотрев на меня горящими глазами, – потому что добился чуда, которое стоит любого легендарного зверя. Из-за тебя случилось невероятное: я повздорил с моим родным братом!