Такова была, дорогая Прозерпина, великая битва между армиями людей и тектоников. Мы с Ситир Тра остались наедине. Ей хотелось как можно скорее уйти, и она попросила меня удалиться от этой равнины, где сейчас царила смерть. Но я желал бросить последний взгляд на поле боя, на этот невероятный урожай трупов.

Спускались сумерки. После грохота борьбы наступила странная тишина. Павших было так много, что на земле нельзя было разглядеть ни единой былинки. Да будет тебе известно, Прозерпина, что тектоники испускают дух, как рыбы, которых вытащили из воды. Умирающие чудовища лежали неподвижно, словно окаменев, а потом их вдруг сотрясали резкие судороги. Затем они снова замирали, и это повторялось три или четыре раза, пока наконец тектоны не умирали окончательно. А теперь представим себе равнину, на которой прощаются с жизнью сто тысяч чудовищ: тысячи содроганий, последних конвульсий. Порой, когда они испускали дух, на их лицах отражалось беспокойство, точно у умирающего, который только что вспомнил, что забыл захватить с собой монету для лодочника[95].

Постепенно хрипы, судороги и стоны стихали, как вздох ребенка, как любовь и нелюбовь в старости, как последняя волна, что накатывается на песок.

Пошел дождь.

<p>19</p>

Победа.

Легионеры, нумидийцы и вольноотпущенники вместе торжествовали победу в лагере республиканской армии. Они вошли туда через ворота, буквально протащив с собой Цезаря и Либертуса, и не обращали никакого внимания на дождь, так что тучи, обидевшись на такое равнодушие людей, немного погодя отправились смывать кровь с поля боя.

И здесь, Прозерпина, мне хотелось бы объяснить тебе, что все римские военные лагеря, даже самые временные, всегда имели безупречную геометрическую структуру и напоминали настоящий город в миниатюре. Любой военный лагерь римлян строился вокруг двух перпендикулярно пересекающихся проспектов. На перекрестке ставилась главная палатка, принадлежавшая претору, перед которой возвышалась трибуна. Цезарь и Либертус неохотно поднялись на нее, а все войско приветствовало их радостными криками. Ни один из этих двух великих ораторов не знал, что ему следует сказать, поскольку именно присутствие другого мешало ему подобрать нужные слова.

И тут нашелся человек, который спас положение, – мой добрый друг Богуд Справедливый, который всегда быстро соображал в сложных ситуациях. Он беспардонно вскочил на трибуну, хотя его туда никто не приглашал. Но Богуд разбирался в тонкостях политики. В конце концов, его присутствие на трибуне было более чем оправданно: всадники-нумидийцы внесли свой – и очень важный – вклад в победу. Богуд, на чьем лице всегда играла широчайшая, как долька арбуза, улыбка, встал между Цезарем и Либертусом. Те вздохнули с благодарностью, потому что не имели ни малейшего желания снова обниматься. Улыбающийся Богуд сначала поднял одну руку Цезаря, а потом сразу обнял Либертуса. Толпа приветствовала его радостными криками. Нумидийский царь обладал даром нравиться одновременно солдатам и генералам, власть имущим и угнетенным, римлянам и чужеземцам.

Мы с Ситир взирали на эту троицу – Цезаря, Либертуса и Богуда – и были необыкновенно счастливы. В тот день перед палаткой претора на трибуне стояли Рим, Свобода и иноземные друзья. Такова жизнь, Прозерпина: способны выжить только те существа, которые могут преобразиться, и о народах на земле можно сказать то же самое. Нам удалось победить тектоников, потому что мы изменились, потому что мы отменили рабовладение, и это сделало нас сильнее, ибо мы сражались все вместе: свободные граждане и угнетенные, итальянцы и выходцы из Африки. Цезарь, Либертус и Богуд – эти трое могли заложить основы нового мира!

Ситир проводила меня до моей палатки, которую я теперь делил со своим другом Гнеем Юнием Кудряшом. Но там был и еще один гость, встречаться с которым было довольно неприятно, – Нестедум. Ему стянули руки за спиной и привязали к столбу, врытому в землю.

Гней лежал в постели и дремал, потому что еще не совсем поправился. Кто понял бы его лучше, чем я? Способность мыслить то возвращалась к нему, то снова его покидала. Я рассказал ему о нашей победе, но он устремил на меня непонимающий взгляд и вернулся к своей навязчивой идее: провал в памяти не давал ему вспомнить нечто жизненно важное и существенное. Я постарался его успокоить: какой бы ни была эта новость, теперь, когда армия тектонов уничтожена, она уже никакого значения не имеет. Но Кудряш продолжал бредить и все твердил об этой странной сцене, которую наблюдал в плену: тектоны зарезали беременную свинью, – и из раны появились на свет поросята.

– Поросята… родились у убитой свиньи… Много… много поросят… родились, когда свинья, большая свинья умерла… Смерть породила жизнь.

Гней не мог участвовать во всеобщем веселье, поэтому я приказал, чтобы его доставили в Рим, домой. Все родственники обрадуются, увидев его. После этого пришел черед Нестедума.