Да, именно так я и назову эту лихорадку, которая сопровождала победы тектонов: Impetus. Алчность. Ими двигала только кровожадность, кровожадность, и ничего, кроме кровожадности. Они не стремились ни к славе, ни к обогащению и сражались не за золото и не ради почестей. Их желание кусать и глотать было столь острым, столь неудержимым, что, когда противник был побежден, они забывали о контроле и о дисциплине: Impetus. Алчность. Их построение рассыпалось, и каждый отправлялся сам по себе на поиски желанной добычи – мяса. Им отчаянно хотелось глотать его шматами, точно акулам после вынужденного поста. Impetus. И они сожрали пятнадцать тысяч жителей Утики, большинство – живьем, ибо желание тектонов вонзить три ряда зубов в человеческую плоть было настолько непреодолимо, что они просто не успевали сначала убивать своих жертв.

Как это обычно бывает во время страшных бедствий, те, кому удалось выжить, своим спасением были обязаны случаю. Кроме нескольких рыбацких лодок, в порту стоял единственный корабль, который оставил там Либертус, потому что во время восстания рабов он был на ремонте. Везучий владелец судна отплыл из Утики со своими родными и друзьями, прихватив еще несколько человек. Они могли бы направиться на Сицилию, но были в таком ужасе, что не остановились, пока не добрались до Рима. Всего в порту Остии высадилась только горстка жителей Утики, меньше сотни, но участь этих выживших счастливцев оказалась плачевной.

Их рассказы были так ярки, так живы, подробное описание безумства тектонов – их Impetus – так ужасно, что Сенат распорядился заключить их в Мамертинскую тюрьму[73], чтобы не тревожить спокойствие людей. Как это обычно случается в подобных обстоятельствах, эта мера привела только к распространению еще более невероятных и жутких слухов. Цицерон добился их освобождения.

Но Мамертинская тюрьма была страшным местом, Прозерпина. Когда настал день их освобождения, четверть пленных уже умерли или были при смерти из-за условий содержания в ее камерах.

<p>12</p>

Сколь бы странным это ни показалось, дорогая Прозерпина, Цицерона не слишком огорчила трагедия Утики.

– У любого события есть положительная сторона, – заявил он почти удовлетворенно.

Я его не понимал.

– Столь страшная опасность заглушит разногласия и будет способствовать единению отечества, – объяснил он мне. – Даже таким эгоистам и властолюбцам, как члены триумвирата, придется обратить внимание на твоих приятелей-тектонов. Да, в этом заключается положительная сторона дела: яд тектонов послужит противоядием от гражданской войны.

Несколько дней спустя мне довелось познакомиться с человеком, входившим в триумвират наряду с Цезарем и Крассом, – с Помпеем.

Как я тебе уже говорил, Прозерпина, Помпей, единственный из всех троих, не покинул Рим, и поэтому именно он вынужден был действовать. Он решил выслушать мнение своих советников, и тут всплыло мое имя. Мой отец с радостью проводил меня на встречу с великим триумвиром (хотя никто – ни я, ни посланцы Помпея – его об этом не просил). Вероятно, он злоупотребил привилегиями, которые давала ему patria potestas, но Цицерон, будем откровенны, всегда грешил избытком тщеславия, и ему нравилось чувствовать, что его присутствие и мнение необходимы.

Помпей принял меня в своем роскошном частном доме на холме Палатин[74]. Это был обычный городской дом, но спланированный таким образом, чтобы посетитель, переступив порог, сразу чувствовал, что попал во дворец. Украшения пола, потолка и стен казались невероятно богатыми и даже чрезмерными, во всем чувствовался какой-то азиатский дух. Пока мы шли через анфиладу комнат, Цицерон сказал:

– Помпей провел слишком много времени в Азии, и никто не знает точно – то ли он покорил Азию, то ли Азия его. – Тут он вздохнул. – Ты сам видишь, Марк, что ждет бедный Рим, если этот человек получит единоличную власть, – тирания на восточный манер.