Читаем Молчание полностью

Где-то хлопнула дверь — наверное, в ризнице, подумала Карен; потом из другой части церкви донеслось попискивание резиновых подошв по камню — шаги приближались. Она соединила ладони в молитве.

Понимаю, проговорил отец Майкл, должно быть, вам было очень трудно. Затем внушительно напомнил ей о церковной доктрине, касающейся искусственного оплодотворения. Как будто в такой момент ей надо было говорить, что это нехорошо. Как будто она нутром не понимала, как будто не знала по собственному постыдному опыту, что сосулька замороженной спермы способна лишить «супружеское плодородие» присущих ему единства и чистоты.

Она ведь старалась поступить правильно, не так ли?

Отец Майкл, казалось, никак не мог уразуметь, что она сознательно пошла на адюльтер со старым любовником, чтобы забеременеть. Что она сделала это только для того, чтобы исполнить желание мужа завести ребенка и тем самым сохранить брак. Что у нее и в мыслях не было кому-либо об этом рассказывать. Во всяком случае, не сразу. Предполагалось, что это будет ее секрет, ее личный секрет.

Ей казалось, что она выдержит.

Сердце у нее затрепыхалось, когда она привстала задернуть бархатные шторки, вытягивая шею проверить, как там Нед. Вылитый ангелочек, сокровище мое, подумала она, глядя на сгорбленную фигурку сына, неподвижно сидевшего на скамье.

Звук шагов смолк, потом стал удаляться. И вот снова приблизился.

Она опустилась на колени и склонила голову, готовясь совершить акт покаяния. Сколько же времени прошло с последней исповеди? Сколько времени потребовалось, чтобы проделать этот путь: от того, что когда-то казалось невинным обманом, бесплодной жертвой ради мужа, которого она никогда не любила, но с которым ее связывал долг благодарности, — до соучастия в его убийстве? Она закрыла глаза, сжимая бедра, пока боль не вызвала слезы, уравновешивающие эту боль.

Руки у нее задрожали, когда она открыла крохотный молитвенник, подаренный матерью. Прозрачные страницы, усеянные точечками плесени, обладали нежелательной властью навевать воспоминания о прошлом — об унылых годах прозябания после ухода отца из семьи, когда они с матерью жили на стоянках жилых автоприцепов по берегам кипарисовых болот и в жутких городках Флориды, чьи названия она так старается забыть. Мать, которая в последнем из этих городишек окончательно повредилась умом, воспитывала ее в католической вере, внушала, что единственный путь к Богу лежит через страдания и самопожертвование, учила ее жить по закону, который, возможно, местами и был подпорчен, но все же позволял Карен считать себя более или менее порядочным человеком.

Даже теперь, как нельзя более готовая признать свою вину, она не могла не задать себе вопрос: что же все-таки она сделала неправильно? Брать в долг деньги вовсе не преступление. Равно как и любить.

Только по слабости, призналась Карен, она продолжала видеться с Джо. Как-то раз, вскоре после рождения Неда, она поддалась если не любопытству, то безудержному порыву приехать к нему с ребенком; потом, когда их сын подрос, она обнаружила, что все устраивает таким образом, чтобы при малейшей возможности побыть втроем. Хотя она решительно продолжала держать Джо в неведении, такие встречи давали ей ощущение полноты, какого она раньше не знала. То, что с ними происходило, убеждала она отца Майкла, казалось естественным, правильным и, уж конечно, более любезным Господу, чем брак, основанный на страхе, жестокости и лжи… ведь это они были настоящей семьей — в глазах Бога, разумеется.

Но приговор был бескомпромиссным. Отец Майкл сказал, что она должна прекратить внебрачные отношения, и предупредил, что если она скажет своему возлюбленному, что он отец ребенка, то это принесет больше вреда, чем пользы. Тогда, убежденная, что у старого священника допотопные, путанные, попросту извращенные взгляды, Карен его не послушалась. Теперь же ее одолевали сомнения. Может, все-таки надо было последовать его совету?

Карен вздрогнула, услышав вежливое покашливание за стеной кабинки. По ту сторону зашторенной решетки она разглядела силуэт невысокого, остролицего мужчины, затем неожиданно глубокий голос проговорил нараспев:

— Господи Иисусе Христе, возлюбленный душ наших…

Это был не отец Майкл. Ей бы почувствовать облегчение. По крайней мере, она могла бы воспользоваться удобством анонимности. Вместо этого ее охватила паника — смутный наплыв страха и раскаяния, который она вдруг ощутила с такой остротой, будто изголодавшийся хорек впился зубами в ее нутро.

— Из глубины взываю к Тебе в скорби моей, возлюбленнейший мой Господь и Спаситель, Кому бесконечно неприятен всякий грех; Который так возлюбил меня, что не пожалел для меня крови Своей, терпя муки жестокой смерти. Во имя Отца…